Солнце всегда возвращается на запад

Му Цин был Богом. Карабкаясь из нищеты, всего добившись в одинокой самостоятельности, методами, пусть и не всегда одобряемыми, он им становится. Его мать гордилась бы им, глядя на то, чего достиг сын упорным трудом. Его неприятели: будь та мелкая шпана из трущоб, что ежедневно ставила ему синяки, будь те небожители средних Небес, что каждодневно закаляли сердце броней, под которой душила обида – теперь могли лишь давиться собственными словами, которые генерал Сюанчжэнь не без мрачной радости всунул им обратно в глотку. Му Цин был чертовым Богом, но сейчас, когда его идеальная броня падала под такими же идеальными касаниями, он начинал сомневаться в том, стоило ли им оставаться. Сомневаться его заставлял Фэн Синь: обнаженный по пояс, он выглядит божественно даже в полутьме комнаты, будто был выкован для того, чтобы украшать его покои. Пальцы натренированные, сильные, мягким ветром касаются его измученных ног – следом к ним приникают и ласковые губы, выцеловывая будто тот был священной реликвией, которой стоило бы поклоняться. Фэн Синь поклоняется не только подрагивающим от сдерживаемого желания ступням, продолжил выше восхвалять собственное помешательство: приникает жадными поцелуями к разведенным бёдрам, оставляя следы на безупречном теле – ему дозволено, ему молчаливо разрешают, его даже тянут ближе, болезненно зарываясь пальцами в сбитые волосы. И как только жёсткая ладонь опускается по напряженному, вздрагивающему от малейшего касания низу живота, чутко надавливает на именно те точки под ребрами, от которых мокрое тело изгибает с судорожным выдохом, то Му Цин вновь понимает, как же сложно быть Богом. Тяжесть обета невыносимым жаром разливается снизу, отдаваясь оглушительным набатом сердца в висках. Фэн Синю сейчас не легче – тяжелое дыхание выдаёт его и останавливается там, где больше всего хотелось бы Му Цину, где было невообразимо сложно не прикоснуться прямо сейчас. Фэн Синь знает это. Поэтому слишком благоразумно даже для него отдаляется, не давая им обоим свалиться в бездну, в которой Му Цина ждали бы сотни для него запретных ласк, но вместо них его охватывают плотно сжимающие на запястьях руки, пока дробящее выдержку наваждение медленно оставляет мышцы. Всё прекращается ровно на той грани, когда ещё немного – и он бы начал, шипяще, захлебывающе, через гордость, но просить сам; но миссия – на днях, на них – ответственность, а даже такие безобидные ласки отзывались у юго-восточного Бога Войны на утро лёгкой головной болью. Стоило им зайти чуть дальше, до безбожно испачканных бедёр, до хаотичных движений ладони вдоль истекающего возбуждения – и потом у Му Цина хватало сил разве что для вида поддерживать божественное сияние. И каждый раз ему казалось, что он ловит на себе взгляды: уничижительные, высокомерные, возвращающие ему ту желчь, которую он любил лить сам. Этот взгляд сопровождал его ежедневно в любой отражающей поверхности. Они ложатся спать так, будто между ними ничего не было: не было восемьсотлетней вымученной болезненной ненависти, которая обернулась сначала странными касаниями, а потом не менее странными словами; не было сейчас до боли упирающегося в напряженную спину Му Цина возбуждения. Было лишь молчаливое признание, которое неожиданно прочёл Фэн Синь в колючих глазах, после которого не появлялся ещё несколько дней подряд, похожих на выжженную пустошь, а вернулся уже с другим взглядом, неотрывно скользящим по его лицу; были также и горячие губы, с жаждой умирающего приникающего к его шее, знающие, что на следующий день от них уже не будет следа. На следующее утро всё повторяется снова: Юго-восточный бог Войны уходит вместе с встающим солнцем, зная, что рано или поздно вновь вернётся вместе с ним к Западу. Он оставался каждый раз, и каждый раз его выпроваживали тяжёлыми искусственными словами, но те мелкими камнями осыпались с золота доспеха. В конце концов, Фэн Синь, видел, что Му Цин был напуган. Будучи дикой рысью, он не понимал слов, всегда думая, что его пытаются загнать добычей, он продолжал не замечать, что рядом с ним был лишь такой же дикий, как и он, пёс. Фэн Синю от этого хотелось ругаться, разрушать собственные храмы и посылать тысячи молитв. Он опробовал все три способа и поплатился за них наскоро собранном позорящем его собранием, ненужным напоминанием, что небожители так не делают. Но то выражение мрачной недоверчивости, сменившееся, на секунду, на пораженную неуверенность, стоило ему всякой репутации. Он вознесся не потому, что хотел быть богом, а чтобы защищать своих господ. Когда защищать осталось некого – под боком у него остался лишь шипящий змеёй соперник, наращивающий свою мощь ежедневно и Фэн Синь просто не имел права проигрывать. Но сейчас – одно слово, и он был готов отдать все свои храмы на сожжение, будто то были палочки благовоний для подношения его Богу. Какая же ирония крылась в том, что самым верным его почитателем станет его веками преданный враг. Его Бог тогда рвал, рычал, вырывался из рук и, в конечном итоге, не нашёл ничего лучшего, кроме как отказаться от подарка: развалить ровно столько же храмов, сколько сожгли в его честь. Это было полнейшим абсурдом, одним из скучнейших скандалов и интереснейшей сплетней на Небесах, но вместе с народными волнениями прекратились и их столкновения. Было лишь одно, довольно крупное, когда Фэнь Синь, жадно исследующий пыльными ладонями обнаженное тело, отрываясь от ходящего под кожей кадыка, спросил: «Ты же знаешь, что тебе не за чем жертвовать одному? Я спрашивал, я знаю, что Собиратель Цветов под Кровавым Дождём...» И, провались же Небеса пропадом, это была абсолютно не та тема, которую Му Цин хотел обсуждать, припёртый весом к земле на тренировочной площадке. Короткий толчок – они уже меняются местами и, Фэн Синь, глядя на яросто восседающего на его бёдрах Бога Войны, думает, что этот титул им полностью заслужен. Слова же жгут ударом: «Восстанавливает энергию своему любовничку, да? Я уже говорил, что я не томная леди, которая хочет себе покровителя. Если ты по обычаю спутал ворота дворца с дверцей бордели, то я могу дать слугу, чтобы...» Разум затапливает болезненная злоба, пока ладонь сжимается на шее, а холодные глаза напротив смотрят торжествующе, будто довольные тем, что смогли вывести. Му Цин, как всегда, всё изворачивает, давит на слабость сразу же, стоит ему только ослабить защиту и, кажется, упивается этим. Фэн Синь тогда заставляет себя не выдавить ни слова: иначе между ними снова взрастет стена, проглатывает очередную обиду, но впивается всей яростью в усмехающиеся губы и не отстраняется до тех пор, пока те не начинают задыхаться от его пальцев, проникающих под пыльные одежды. Он стал достаточно сильным, чтобы перестать бить в ответ. В тот день они едва не идут до конца: желание сносит голову, раскалённое тело, всегда честное к его рукам, изгибается, податливо льнёт навстречу и никто не обращает внимание, как фарфоровая кожа пачкается об землю. Следы от ладоней особенно видны на разведенных перед ним бёдрах, но когда Наньян тянется к завязям собственных брюк, то останавливается, на секунду ловит в затуманенных глазах панику. Ему тогда ничего не остаётся, кроме как, молча чертыхнувшись, обхватить по немой просьбе чужой орган, надавливая на мокрую вершину и вздутые вены, при этом ловя стоны губами: он будет вспоминать их, в иступлении доводя себя уже в одиночестве, через пару часов после того, как покинет купальни с обессиленным телом. Фэн Синь никогда не брал больше того, что ему давали, никогда не просил о продолжении. Му Цин никогда не мог это понять. Последний мог бы скорее поверить, что это часть какого-то грандиозного плана, призванного ослабить его влияние, подчинить его земли, да и сломать его вместе с этим. При этом про себя он пытался запереть мысль, что юго-западный Бог им не следовал, был до безобразия безразличен к расширению восточных территорий, и имел возможность низвергнуть мнимого врага с постыдным скандалом, и хрустом хребета, что Му Цин бы уже никогда не смог подняться. Ежедневно он ожидал... чего-то. «Что-то» происходило действительно, и почти каждый день: мягкими ладонями, волнительным шёпотом и собственными предательскими стонами, которые под конец он не мог сдерживать. На самом деле он не мог признаться себе в том, что каждый раз давал Фэн Синю то оружие против себя, которым бы тот смог его убить. Но тот предпочитал лишь нежно взрезать кожу. «Это его собственные прихоти», – тогда в ярости упирался он. «Ему просто нравится делить со мной ложе», – заключил он и перестал касаться любовника, каждый раз указывая ему на выход, когда он ещё оставался неудовлетворён, ожидая вспышки злобы. Он говорил колкие слова, обставлял всё так, будто использовал генерала Наньян для своего развлечения. Но тот не возражал, каждый раз возвращаясь к нему. И это становилось невыносимо. Фэн Синь уходит в этот раз до того, как его, по обычаю, прогонят, и Му Цин чувствует растекающуюся горечь по холодной постели. Они встретятся через пару дней, на месте погребения тёмного культа, ставшей великолепной точкой для сбора разнообразной нечисти, но последующие сутки грудь теснит так, будто он уже стянул нагрудник. Они здороваются так, будто между ними не было ни этой ночи, не предыдущих, а Му Цин, смотря на золотые блики брони лучника, думает, что ему не стоило его выпускать. «Вырядился, как всегда»,– на губах усмешка, где-то в груди неприятно скручивает теплом. «Молчал бы уж», – отмахивается Бог, при этом брови не хмурятся в привычном раздражении. Будто бы ему сделали комплимент, а не колкость. Разумеется, нет. Генерал Сюанчжэнь продолжает думать об этом, когда на лёгкие давит тёмное ци, а тетива лука звенит со свистом за спиной: Бог Войны не заметил то, как к нему подкрались сбоку, ощетинив жала. Чудовище мёртвой плотью падает к его ногам, пока сабля только выскальзывает из ножен. Он. Не заметил? Лезвие в этот день дрожит, перед тем как ударить очередную прыгучую тварь. В ноги бросается вторая – ритм сбивается, он продолжает думать, он уязвим. Броню сминает третья, навалившись длинными рогами, с рёвом силясь пробить, пока стрела не раскраивает череп. Она падает, едва не пачкая густой кровью тёмные одеяния. «Чёртов идиот, ты помереть намерен?!» – крик наполнен гневом, Фэн Синь не верит, что его соперник, соратник может пропустить такой удар. Му Цин пропускает. Он собирается с мыслями, рубящий свист обрывает жизнь сразу двух крупных оборотней: ему всё равно на их возраст, статус, ему всё равно, что обрывок плаща остаётся у одного на клыках. «Может и намерен, если сбежишь ещё раз», – голос звучит с холодной силой, но слова, если задуматься на секунду, слабы. «О. Ясно», – к его счастью, Фэн Синь, несмотря на все обращённые ему злые слова, думать умел. Му Цину хотелось припомнить их, ответить вычурно и ядовито, но он не может себя заставить. Вместо этого сильнее напирает на Чжаньмадао, разрубая человекоподобного уродца, пытающегося нечеловечески быстро прорваться через его одинокий авангард, к прикрывающим стрелам. Он мог бы просто снести ему голову, но в итоге раскраивает обезображенное тело надвое. Ритм восстанавливается. Победа над нечистью уже не кажется сладостью, остающейся на языке дольше мига. Му Цина ведёт уже гораздо позднее, когда они, перекинувшись парой пустых фраз до этого, заходят в купальни в дворце Юго-Запада. «Ты говорил...» – начинает Фэн Синь, а его пальцы, истёртые мозолями, неторопливо расшнуровывают, снимают застёжки, пока глаза вместо того, чтобы цепляться за обнаженное тело, смотрят в лицо. «Я знаю, что я говорил. И не слабак, от слов не отказываюсь», – пальцы замирают лишь на секунду, перед тем как дают нижнему одеянию упасть, пока их обладатель с шумом втягивает воздух. «Невыносимый. Ты знаешь, что ты можешь просто говорить, что хочешь?» – со своей бронёй лучник расправляется гораздо быстрее, небрежнее. И Му Цин, погрузившийся в воду, пытается заставить себя думать, что ему стало так жарко из-за горячих источников, а не от вида полностью обнаженного тела юго-западного Божества. Всё же, глупая ошибка в его имени, которая привела к появлению храму Цзюйяна стала прореческой правдой. Только вблизи с подробной реликвией он не собирался молиться. «А ты отойди дальше, можешь вовсе за ворота выйти, раз намерен только слушать. Тебе и говорить-то бесполезно, всё равно понять не сможешь» В чём-то Му Цин был прав. Говорить с ним было и вправду бесполезно. Чужое тело оказывается сверху, склонившееся над ним, а его голову, откинувшуюся на тёплые камни, вскидывают за бледные пряди сильнее, чтобы закрыть жалящий рот голодным поцелуем. Му Цин отвечает таким же голодом, стараясь перевести поцелуй в более болезненный, прокусывая до привкуса металла нижнюю губу, но ему не дают этого, отвечают мокрой томящей лаской. Фэн Синь, как ни странно, каждый раз оказывался более благоразумным, не давая им обоим поглощать друг друга словно животным. Такая забота сначала заставляла задыхаться в ярости, а потом - птицей биться чему-то тонкому, спёртому тяжелым сердцем. Поцелуй заканчивается и ничего не мешает сорвавшемуся дыханию рывками выходить из раскрытых губ, когда ладони плотно скользят по его телу. Му Цин был уверен, что их всего две – но стоило прикрыть глаза, и казалось, что его ласкают сразу шесть: играют, оттягивают бусины сосков, касаются чувствительных точек на рёбрах, оглаживают и сдавливают до выступающих отпечатков внутреннюю часть бедёр, давят на позвонки на дрожащей спине. Он всхлипывает, когда жадные губы касаются чувствительного места между ухом и шеей, хотя, кажется, что всё его тело стало сплошным таким местом. Поцелуй ожидаемо завершается укусом, в ласковых пальцах появляется твёрдость, а Му Цин бёдром чувствует реакцию другого Бога на него. Это прельщает. Он двигает коленом, специально упираясь в чужое возбуждение, чтобы услышать с губ напротив хриплый несдержанный стон, пока его ногти, впротивовес, болезненно впиваются в широкие плечи. Он не умел мягко, ему хотелось так. «Блять. Что ты...» – благоразумие трещит по швам вместе с тем, как чужая кожа продолжает мягче бархата тереться о изнывающую плоть, упирающуюся в живот. Зудящие от возбуждения зубы отпечатком ложатся на открытую кожу, оставляя за собой метку, которую до скулежа верного пса хотелось бы увидеть на следующее утро. Ладони плотно вжимаются в спину и та плавной волной прогибается под них, будто в идеальной комбинации. «Фэн Синь», – голос, кажется, призывает к вниманию, но всё, о чём может думать Бог юго-востока – чтобы его имя повторили ещё раз. «Ты же прекрасно, блять, знаешь, что рядом с тобой...» – небожитель плавится от того, как острые дикие пальцы впиваются сильнее, в ответ не жалея их обладателя, когда язык скользит вдоль ключиц, рассыпая на коже метки от зубов. Он знает, что и Му Цин сплавляется с ним тоже, тянет его на себя, открывает для него шею будто приглашая дальше, но ведь дальше нельзя, им никак не... «Фэн Синь», – пальцы больно берут за черные волосы, заставляя сфокусировать взгляд на лице. То – раскрасневшееся, наконец-то откровенное, такое, какое хотелось бы целовать до тех пор, пока на губах не останется яда. И отчего-то серьёзное. Они смотрят друг на друга долгие секунды, пока юго-восточный Бог не может ничего сказать, а юго-западный не знает как. «Ты упоминал Собирателя Цветов под Кровавым Дождём и Наследного принца. Что у нас... – слова не даются, не ложатся на одеревеневший язык, их приходится с трудом вырывать из груди. – Может получиться так же, как и у них» Всё это в первую секунду кажется ненужным, неправильным, будто бездумным прыжком над обрывом. Но его слушают: без доли насмешки, без столетнего презрения, которое отступило лишь недавно – и это даёт смелость ему продолжить. «Как у них у нас получиться не может, я не Наследный принц, не совершенный небожитель и не великий жертвенный барашек. Не надейся, у нас точно так не будет» Окаменелые руки сжались до боли на рёбрах. Му Цин не понимает, от них ли он сейчас задыхается, пытаясь выложить из себя всё, пока его грубый язык вновь не поняли неправильно, не приняли. «Но может быть...» «...мы сможем придумать что-то своё», – когда он заканчивает, это кажется такой несусветной глупостью, на грани самоубийства его гордости и потери остатка достоинства. Ему не было и перед небесной карой так жутко из-за ответившего ему молчания, да и во время решающей битвы – нет. Поцелуй, который на него обрушивается позже, сметает остатки сомнений из головы: его целуют наконец по-настоящему, в полную силу, сминая и прикусывая, будто верным псом, саднящие губы. «Кобель безмозглый, сам сказал, говорить, только тебе, пустоголовому, что говори, что нет – итог...» – распалялся Му Цин с каждым словом, отвечая на судоржные поцелуи шипением и укусами, пока его, наконец, не сбивают окончательно. «К хуям Наследного принца, к чертям Собирателя, мы придумаем, Му Цин, господи, блять, конечно мы придумаем» Фэн Синь шепчет несусветную, бессвязную абсолютную ерунду, губами ловя его озлобленные речи и задыхаясь в чужие, вновь и вновь покрывая их поцелуями, будто прямо сейчас готовился к ещё одному вознесению. Он дрожал под впившимися сильнее ногтями, оставляющими под собой длинные полосы, кототорые останутся ещё на пару недель. Притянул напряженное тело сильнее, впиваясь зубами в раскрытую грудину клыками, оставляя след, который не сойдёт на следующее утро. Они чуть не валятся в воду с головой плотно сплетённым клубком под скользкими камнями, пока оба в полупьяном состоянии не откидываются на вымощенный пол купальни. «Нам нужно в покои», – здраво замечает Фэн Синь, когда его резцы находят бусину соска, не останавливаясь до того момента, пока не слышат на грани болезненного мычание. Он продолжает нависать над распалённым телом, даже не пытаясь подняться. «Нужно», – впервые за долгое время соглашается Му Цин, когда мрамор холодом взрезает спину. Но спереди – жар тела, выбивающие из головы мысли губы и требовательные руки, почти касающие его. Он толкается вперёд, выражая негласное согласие и в ответ его обхватывают крепче, ведут, как надо, что бёдра охватывает судорога, а голос – нетерпение. Всем было ясно, как день: до покоев они попросту не дойдут. Всё идёт почти привычно, если можно назвать привычкой то, как у из него отрывистыми стонами выкачивают силы, вместо этого наполняя желанием. До тех пор, пока пальцы Фэн Синя не цепляются в его бёдра, задирая настолько, что плитка сильнее давит на сведённые лопатки, а единственной точкой опоры для приподнятых бёдер становятся широкие плечи. Это настолько откровенно, раскрыто и смущающе, что Му Цин захлёбывается возмущением. «Ты!..» А потом захлёбывается стоном, когда шершавый язык, до этого умело терзающий его тело, ложится на определенную его часть. Возбуждение играет и оборванными струнами ударяет по нервам, натягивается вместе с черными прядьми в руках, когда их обладатель напирает сильнее: обводит подрагивающую головку, щекоча сбившимся дыханием и берёт глубже, прямо в молчаливое жаркое пространство рта. Фэн Синь не блистал опытом, но кто же знал, что Му Цину с головой хватит и этого? Он не успевает, он даже не осознаёт этого – просто когда в следующий раз поднимает отчего-то зажмуренные глаза, стараясь судорожно захватить раскрытым ртом воздух, видит безбожно довольный пожирающий его взгляд. И такие же безбожно испачканные белым губы. Что обычно должны говорить люди в таких ситуациях? Через секунду ему уже становится неважно: тот вжимается снова, захватывая опавшее было возбуждение и, чёрт подери, его язык двигается так, что из него едва не вырывается позорное «ещё». Но чисто физически не может выдавить ни слова, когда руки, вцеплящиеся в бёдра, тянут выше. Они привыкли куда к большему весу, к тяжести лука и доспехов, к бесконечным тренировкам, чем к ослабевшему после оргазма телу, но, напряжённые, с проходящими сквозь кожу венами, слишком прекрасные в своей силе, заслуживали быть объектом поклонения не меньше, чем Цзюйян. «По-твоему, я похож на артиста-акробата? Чёрт тебя дери, неужели это мне нужно тебе объяснять, что и куда...» «Ты хочешь в свой первый раз залить тут всё кровью как томная дева?» «Я залью тут всё твоей кровью, если только ты не продолжишь» Но, в конце концов, восьми сотен лет хватило, чтобы не внимать к пустым угрозам на новом столетии. Когда умелый язык скользит между растянутых пальцами ягодиц, внутрь распалённого тела, он готов продолжать боготворить не только руки. Фэнь Синь был попросту невыносим: своим ртом, который делал неврообразимо постыдные звуки, ладонями, крепко удерживающими пытающиеся отсраниться бёдра, тем напором, с каким он каждый раз растягивал пульсирующие от необычного опыта мышцы. Му Цин, изгибающийся дугой на камнях, старающийся надавить ладонью сильнее на голову между разведённых ног, даже не понял, когда в него параллельно вводят фалангу. Понимает, лишь когда добавляют вторую. Он двигает ладонью так, поворачивая её прямо внутри тела, давя на что-то так, что глаза хочется закатить не от очередного приступа раздражения. Но Му Цин собирает остатки гордости, делает вид, что именно от него. «Ты решил до самой ночи так просидеть? Может... мне пока помедитировать?» Небожитель хочет казаться опытным, опасным и по-прежнему независимым. Но оказывается, что говорить о своей независимости слишком сложно, когда ты уже подписал акт капитуляции, а сам насажен на язык и пальцы, выбивающие с каждым словом если не красноречивый вздох, то мычание сквозь бледно сжатые губы. Фэн Синь прерывается. «У меня нет с собой масла, чтобы...» «В моих верхних одеяниях», – Му Цин ни за что не признается, что масло гардении стало не случайной вещью в его сборах. Руки лучника жесткие, иногда этого не хватало. Но, кажется, его заставят сказать это ещё раз. «Что?»– господи, да неужели он так пространственно изъясняется?! «Возьми. В моих верхних одеяниях», – паузы между словами заполнялись материально ощутимым раздражением, а лицо горит от стыда. Глаза Фэн Синя озаряет понимание. «О», – к счастью, он не добавляет ничего лишнего Юго-восточный Бог отступает, оставляя его тело в холоде своего грехопадения: наказание после оргазма происходит с точностью, как и всегда, как он приходит в себя. Страх вновь холодит желудок: если он чувствует себя обессиленным после подобных шалостей, то что же будет, когда его обет будет бесповоротно нарушен? Никому ещё известно не было, как быстро прощают Небеса. Фэн Син прекращает его размышления. «Если ты и дальше будешь отпираться, то я прямо сейчас развернусь и уйду восвояси», – впротивовес своим словам, он нависает сверху, давя к камню, когда губы вновь начинают мучить соски, а в Му Цина с бесстыдным мокрым звуком проталкивается уже три фаланги. Длинные, они, кажется, заполняют его полностью и тот лишь, окончательно теряя собственное лицо, сбивчиво стонет от размеренных движений, подаваясь им навстречу. «Буду воспринимать это как согласие» Его тело заполняет ещё больше: духовная ци, искрящая от чужих пальцев, губ, тела, переполняет истощенный сосуд, задыхающийся и разбитый. Её много, гораздо больше, чем сейчас требовалось, и Му Цин бы непременно раньше задался вопросом: а не обогнал ли его соратник, случаем, на тропе самосовершенствования? Хотя, за эти века укромных взглядов, робких движений, жара на щеках – ответ становится закономерным. Но сейчас ему было всё равно. Это было слишком хорошо для зависти. Лишь бы не видеть лица и не показывать своё, небожитель сам оборачивается спиной, а его ладонь всё ещё вплетена в распущенные темные волосы. Он дёргает за них, заставляя прижаться сзади, не выдерживая долго мягкости и едва не давясь ощущением того, как изнывающий орган отирается о поясницу. Руки сразу же ложатся на его тело, одна ладонь, всё ещё скользкая от слюны и масла, растирает цветочный запах по бледной коже. Та краснеет следом за касаниями, заходясь дрожью, когда на ней находят новое чувствительное место, у позвонков поясницы, надавливая, вынуждая прогнуться. Теперь тяжелый орган покоится ровно между ягодиц, слишком мокрых от смеси слюны и масла. Губы продолжают мучить открытую шею, отводя рассыпчатое серебро прядей в сторону, чтобы те не мешали почти по-звериному придерживать клыками холку. Кончики пальцев лёгким танцем бегут вдоль его напряженного члена. Му Цина ведёт. «Фэн Синь» – зовёт на выдохе, но прежде, чем сказать что-то ещё, его рот заполняют огрубевшие пальцы. «Фэн Синь» – задыхаясь, стонет сквозь них, когда его тело, наконец, заполняет Бог. Это был первый опыт Сюанчжэня и он ожидал многого: насмешливого унижения, тянущей боли, впрах разбитых амбиций. Кто же знал, что может быть иначе? Растянутые мышцы жжёт огнём: обладатель титула Цзюйян вовсе неспроста пытал его подготовкой. Напряжение проскальзывает чуть дальше, и в тот миг Му Цин уверен, что если сейчас его попросят любую абсурдную чепуху: объединить храмы, выпить вино, сделать три поклона Земле и Небу – он бы согласился, только бы всё продолжилось. Слюна с откровенным стоном скапливается на протолкнувшихся между губ пальцах, надавливающих на язык, а от чудовищно медленного движения внутри нервы скручивает болезненным удовольствием. Му Цин теряется в их общем сбившимся дыхании, когда над его ухом сбивчиво шепчут: «Боже, блять, почему ты всегда такой шумный. Я же не...» – Му Цин даже не замечал, что всё это время с его губ срываются постыдные звуки, ему также абсолютно всё равно, чего там не сможет Совершенный Владыка Наньян; он хочет, чтобы с ним смог всё, поэтому впивается ногями в чужое бедро, качнувшись навстречу, пока не прижимается к низу живота, а в голове не становится великолепно пусто. Фэн Синь рыком отзывается в плечо, покрываемое укусами. И переворачивает любовника на живот прямо так, не снимая с собственного члена, давая задохнуться от ощущений и ловя каждую эмоцию на чужом лице. Му Цин был, как всегда, чертовски красив. И становится лишь прекраснее, когда они оба отпускают себя: наконец толкается между разведённых бёдер так, как до боли в закусываемых губах хотелось на протяжении нескольких веков, что метающееся под ним тело непременно бы отёрлось прогнутой спиной о царапающие камни, если бы его не поддерживали под талию. Наконец на каждое действие ему отвечают тем, что он стыдился представить даже наедине – судорожными стонами, отчаянными всхлипами, слишком развратным выскуливанием, чистым от яда голосом. И, чёрт подери, Фэн Синь был готов продолжать двигаться, пока покрасневшие глаза бы могли закатываться только от его члена. Что он и намерен делать остаток вечера, запоминая выражение болезненного, плачущего удовольствия, вновь сталкивая небожителя в бурю оргазма, продолжая заполнять его собой, по-прежнему твёрдый. Кто бы знал, что Богу Войны так идёт наслаждение? Позже, уже в тьме простынь, глядя на тело, льнущее к его боку, Му Цин обессиленно думал, что если Фэн Синь посмеет уйти из его покоев ещё хоть раз без позволения, он вырвет его внутренности и без всяких небесных сил. Фэн Синь, вдыхая запах гардении, отдавая остатки духовной ци, думал, что останется с ним и на завтра. И на все последующие ночи.