Фиалки по средам

- О Тэхен, останьтесь! За обедом Ким Тэхен был ослепителен. Он обрушил на гостей неистощимый поток всевозможных историй и анекдотов, которые рассказывал с подлинным актерским мастерством и вдохновением прирожденного писателя. Гостям Ким Намджуна - очарованным, восхищенным и покоренным - время, проведенное в его обществе, показалось одним волшебным мгновением. - Нет, уже почти четыре часа, а ведь сегодня среда... Вы же знаете, Намджун, в этот день я всегда отношу фиалки моему другу... - Как жаль! - произнес Намджун своим неподражаемым раскатистым голосом, составившим ему немалую славу на сцене, - Впрочем, ваше постоянство всем известно... Я не стану вас удерживать. Тэхен расцеловал руки дамам, мужчины почтительно пожали ему руку, и он ушел. Как только за ним закрылась дверь, гости наперебой принялись расточать ему восторженные похвалы. - Он и впрямь восхитителен! Сколько лет ему, Намджун? - Что-то около восьмидесяти. Когда в детстве мать водила меня на классические утренники Комеди Фран-сез, Тэхен, помнится, уже блистал в роли Селимены. А ведь я тоже не молод. - Талант не знает старости, - вздохнул Клер Ме-нетрие. - А что это за история с фиалками? - О, да тут целый роман... Он как-то поведал мне его, однако никогда об этом не писал... Но я просто не рискую выступать в роли рассказчика после него. Сравнение будет для меня опасным. - Да, сравнение вообще опасно. Но ведь мы у вас в гостях, и ваш долг - развлекать нас. Вы просто обязаны заменить Тэхена, раз уж он нас покинул. - Ну что ж! Я попытаюсь рассказать вам историю фиалок по средам... Боюсь только, как бы она не показалась слишком сентиментальной по нынешним временам... - Не бойтесь,-произнес Бертран Шмит. -Наше время жаждет нежности и любви. Под напускным цинизмом оно прячет тоску по настоящим чувствам. - Вы так думаете?.. Что ж... Если так, я постараюсь утолить эту жажду... Все вы, здесь сидящие, слишком молоды, чтобы помнить, как хорош был Тэхен в годы высшего расцвета своей славы. Огненно-рыжие волосы свободно падали на его восхитительные плечи, лукавые раскосые глаза, звучный, почти резкий голос, в котором вдруг прорывалось чувственное волнение,-- все это еще больше подчеркивало его яркую и гордую красоту. - А вы красноречивы, Намджун! - Боюсь, что мое красноречие несколько старомодно. Но все же благодарю... Тэхен окончил консерваторию в 1895 году с первой премией и сразу же был приглашен в Комеди Франсез. Увы, я по собственному опыту знаю, как тяжело приходится новичку в труппе этого знаменитого театра. На каждое амплуа имеется актер с именем, ревниво оберегающий свои роли. Самая восхитительная из субреток может лет десять дожидаться выигрышной роли в пьесах Мариво и Мольера. Чаровник Тэхен столкнулся с властными, цепкими королевами сцены. Всякий другой на его месте смирился бы со своей участью или, промаявшись год-два, перебрался бы в один из театров бульвара Мадлен. Но не таков был наш Тэхен. Он ринулся в бой, пустив в ход все, что у него было: талант актера и блестящую образованность, все свое обаяние и свои восхитительные волосы. Очень скоро он стал одной из ведущих актеров театра. Директор в нем души не чаял. Драматурги наперебой требовали, чтобы он играл созданные ими трудные роли, уверяя, что никто, кроме него, не сумеет донести их до публики. Критики с небывалым постоянством пели ей дифирамбы. Сам грозный Сарсэ, и тот писал о нем: "Один поворот его головы, один звук его голоса способен очаровать даже крокодила". Мои отец, который в те годы был с ним знаком, рассказывал, что он страстно любил свое ремесло, судил о нем с умом и неустанно отыскивала новые, волнующие актерские приемы. В ту пору в театре увлекались реализмом довольно наивного толка. Если роль предписывала Тэхен умереть в какой-то пьесе от яда, он всякий раз перед спектаклем отправлялась в больницу -взглянуть на мучения тех, кто погибал от отравы. Борьбу человеческих чувств он изучал на самом себе. Служа искусству, он выказывал то же полное отсутствие щепетильности, которым отличался Бальзак, описавший в одном из своих романов собственные страсти и чувства любимой им женщины. Вы, конечно, догадываетесь, что у парня двадцати двух лет, ослепительно прекрасной и молниеносно завоевавшей громкую славу, должно было появиться множество поклонников. Приятели по театру, драматурги, банкиры -все пытались завоевать его расположение. Он избрал банкира Со Лихена. Не потому, что он был богат,- Тэхен жил вместе с родными и ни в чем не нуждался. А потому, что Лихен, как и он, обладал редким обаянием, и главное -предлагал ему законный брак. Вы, возможно, знаете, что брак этот состоялся не сразу,- родители Со долго не давали своего согласия. Лихен и Тэхен поженились лишь спустя три года, но вскоре разошлись. - Тэхен с его независимым характером не в силах был подчиниться семейному рабству. Но это уже другая история. А сейчас вернемся к Комеди Франсез, к дебюту нашего Тэхена и... к фиалкам. Представьте себе артистическое фойе в тот самый вечер, когда Тэхен вновь появился в "Принцессе Багдадской" Дюма-сына. Пьеса эта не лишена недостатков. И даже у меня, склонного восхищаться такими добротно сделанными пьесами, как "Полусвет", "Друг женщин", "Франсийон", капризы Дюма в "Чужестранке" и "Принцессе Багдадской" вызывают улыбку. Однако все, кто видел Тэхена в главной роли, писали, что он сумел создать правдоподобный образ. Мы часто говорим с ним о тех временах. Как ни странно, Тэхен сам верил тому, что играл. "В свои юные годы,- признался он мне,- я рассуждал почти так же, как какая-нибудь героиня Дюма-сына, и до чего же удивительно было играть на залитой светом сцене то, что зрело во мне, в самых тайниках моей души". Добавьте еще, что эта роль позволяла ему прибегнуть к эффектному приему: он распускал свои чудесные волосы, которые падали на прекрасные обнаженные плечи. Одним словом, Тэхен был великолепен. В антракте, после овации, которую устроила ему публика, он вышел в артистическое фойе. Все тотчас столпились вокруг него. Тэхен опустился на диван, рядом с Со Лихеном. Он весело болтал с ним, вся во власти того радостного возбуждения, которое дает победа. - Ах, мой милый Лихен!.. Вот я снова выплыл на поверхность! Наконец-то я дышу полной грудью... Вы сами видели, как я играл три дня назад... Правда, ведь я никуда не годился?.. Фу! Мне казалось, что я барахтаюсь на самом дне. Я задыхался. И вот наконец - сегодняшний вечер. Сильный рывок -и опять я на поверхности! Послушайте, Лихен; а что, если я провалюсь в последнем акте? Что, если у меня недостанет сил доплыть до конца? О боже, боже! Вошедший капельдинер вручил ему цветы. - От кого бы это? А, от Сен-Лу... От вашего соперника, Лихен... Отнесите букет в мою уборную. - И еще письмо, месье,- сказал капельдинер. Распечатав послание, Тэхен звонко рассмеялась: - Записка от лицеиста. Он пишет, что они создали в лицее "Клуб поклонников Тэхена". - Весь "Жокей-клуб" ныне превратился в клуб ваших поклонников... - Меня больше трогают лицеисты... А это послание к тому же заканчивается стихами... Послушайте, дорогой мой... Скромные строки: "Я вас люблю" - Не судите и не отвергайте, И бедного автора - нежно молю - Директору не выдавайте." - Ну, разве не прелесть? - Вы ответите ему? - Конечно, нет. Таких писем я получаю ежедневно не меньше десятка... Если я начну на них отвечать, я пропал... Но письма меня радуют... Эти шестнадцатилетние поклонники еще долго будут мне верны... - Как знать... В тридцать лет они уже будут нотариусами. - А почему бы нотариусам не быть моими поклонниками? - Вот еще просили вам передать, месье, - сказал подошедший снова капельдинер. И он протянул Тэхену букетик фиалок за два су. - О, как это мило, поглядите, Лихен! А записки нет? - Нет, месье. Швейцар сказал мне, что фиалки принес какой-то студент Политехнической школы. - Дорогой,-- воскликнул Со Лихен. - Позвольте вас поздравить! Право, потрясти этих "икс-игреков" не так-то просто. Тэхен глубоко вдохнула запах фиалок. - Какой дивный аромат! Только такие знаки внимания и радуют меня. Терпеть не могу солидную, довольную собой публику, ту, что является поглазеть, как я буду умирать, в полночь, точно так же, как в полдень спешит в Пале-Рояль - послушать, как стреляет пушка. - Зрители - садисты, - ответил Со Лихен. - Они всегда такими были. Вспомните бои гладиаторов... Каким успехом пользовалась бы актриса, вздумавшая проглотить набор иголок! Тэхен рассмеялся: - А если какая-нибудь актриса вздумала бы проглотить швейную машину, слава ее достигла бы апогея! Послышался возглас: "На сцену!" Тэхен встал: - Ну что ж, до скорого. Пойду глотать иголки!.. Вот так, по рассказу Тэхен, и началась вся эта история. В следующую среду во время последнего антракта улыбающийся капельдинер снова принес Тэхен букетик фиалок. - Вот как! - воскликнул он. - Неужто опять тот же студент? - Да, месье. - А каков он из себя? - Не знаю, месье. Хотите, спрошу у швейцара? - Нет, не стоит, какая разница... В среду на следующей неделе спектакля не было, но когда в четверг Тэхен пришел на репетицию, букетик фиалок, на сей раз немного увядший, уже лежал в его уборной. Покидая театр, он заглянул в каморку швейцара. - Скажите-ка, Бернар, фиалки принес... все тот же молодой человек? - Да, месье... В третий раз. - А каков он из себя, этот студент? - Он славный мальчик, очень славный... Пожалуй, немного худощав, щеки у него впалые и глаза печальные, небольшие черные усики и лорнет... Лорнет и сабля на боку-это, конечно, смешно... Право, месье, юноша, видимо, влюблен не на шутку... Всякий раз он протягивает мне свои фиалки со словами: "Для месье Ким Тэхена" - и заливается краской... - Отчего он всегда приходит по средам? - А вы разве не знаете, месье? В среду у студентов Политехнической школы нет занятий. В этот день они заполняют весь партер и галерку... Каждый приводит с собой барышню... - И у моего есть барышня? - Да, месье, да только это его сестра... Они так похожи друг на друга, просто диву даешься... - Бедный мальчик! Будь у меня сердце, Бернар, я бы попросил вас хоть разочек пропустить его за кулисы, чтобы он мог сам вручить мне свои фиалки. - Не советую, месье, никак не советую... Пока этих театральных воздыхателей почти не замечают, они не опасны. Они восхищаются актрисами издали, и это вполне их удовлетворяет... Но стоит показать им малейший знак внимания, как они сразу начнут докучать вам, и это становится ужасным... Протянешь им мизинец, они ладонь захватят... Протянешь ладонь--руку захватят. Смейтесь, смейтесь, месье, да только я-то знаю, как это бывает. Двадцать лет служу в этом театре! Уж сколько влюбленных барышень я повидал на своем веку в этой каморке... И свихнувшихся молодых людей... И стариков... Я всегда принимал цветы и записки, но никогда не пропускал никого из них наверх. Чего нельзя, того нельзя! - Вы правы, Бернар. Что ж, будем холодны, осмотрительны и жестоки! - Какая тут жестокость, месье, просто здравый смысл... Прошли недели. Каждую среду Тэхен получал свой букетик фиалок за два су. Весь театр прослышал об этом. Однажды одна из актрис сказала Тэхену: - Видела я твоего студента... Он очарователен, такая романтическая внешность...' Прямо создан, чтобы играть в "Подсвечнике" или "Любовью не шутят". - Откуда ты знаешь, что это мой студент? - Я случайно заглянула к швейцару в ту самую минуту, когда он принес цветы и робко попросил: "Пожалуйста, передайте месье Ким Тэхену..." Это была трогательная картина. Видно, юноша умен и не хотел казаться смешным, но все же он не мог скрыть волнения... Я даже на минуту пожалела, что он не мне носит фиалки, уж я отблагодарила бы его и утешила... Заметь, он ничего не просил, даже не добивался разрешения увидеть тебя... Но будь я на твоем месте... - Ты бы приняла его? - Конечно, и уделила бы ему несколько минут. Ведь он так давно ходит сюда. К тому же и каникулы подоспели. Ты уедешь, так что нечего опасаться, что он начнет тебе досаждать... - Ты права, - сказал Тэхен. -Сущее безумие пренебрегать поклонниками, когда они молоды и им нет числа, а потом гоняться за ними спустя тридцать лет, когда их останется совсем немного и все они обзаведутся лысиной... Выходя в этот вечер из театра, он сказал швейцару: - Бернар, в среду, когда студент опять принесет фиалки, скажите ему, чтобы он сам вручил их мне после третьего акта... Я играю в "Мизантропе". По роли я переодеваюсь всего один раз. Я поднимусь в свою уборную и там приму его... Нет, лучше я подожду его в коридоре, у лестницы или, может быть, в фойе. - Хорошо. Вы не боитесь, месье, что... - Чего мне бояться? Через десять дней я уеду на гастроли, а этот мальчик прикован к своей Политехнической школе. - Хорошо, месье... А все же, на мой взгляд... В следующую среду Тэхен играл Селимену с особым блеском, вся во власти горячего желания понравиться незнакомцу. Когда наступил антракт, он ощутил острое любопытство, почти тревогу. Он устроился в-фойе и стал ждать. Вокруг него сновали завсегдатаи театра. Директор о чем-то беседовал с Бланш Пьерсон, слывшей в те времена соперницей Тэхена. Но нигде не было видно черного мундира. Охваченная нетерпением, взволнованная, Тэхен отправился искать капельдинера. - Никто меня не спрашивал? - Нет, мадмесьемуазель. - Сегодня среда, а фиалок моих нет как нет. Может быть, Бернар забыл передать их... Или тут какое-нибудь недоразумение? - Недоразумение, месье? Какое недоразумение? Если угодно, я схожу к швейцару? - Да, пожалуйста... Впрочем, нет, не стоит. Я сам расспрошу Бернара, когда пойду домой. Он посмеялся над собой: "Странные мы создания, - подумал он, - в течение шести месяцев я едва замечал робкую преданность этого юноши. И вдруг сейчас только потому, что мне недостает этих знаков внимания, которыми я всегда пренебрегал, я волнуюсь, словно жду любовника... "Ах, Селимена, как сильно пожалеешь ты об Альцесте, когда он покинет тебя, охваченный нестерпимым горем!" После спектакля он заглянул к швейцару. - Ну как, Бернар, где мой поклонник? Вы не прислали его ко мне? - Месье, как назло, сегодня он не приходил... В первый раз за полгода он не явился в театр - именно в тот самый день, когда месье согласился его принять. - Странно. Может быть, кто-нибудь предупредил его и он испугался? - Нет, месье, что вы... Никто и не знал об этом, кроме вас и меня... Вы никому не сказали? Нет? Ну и я тоже молчал... Я даже жене ничего не говорил... - Так как же вы все это объясните? - А никак не объясню, месье... Может быть, случайно так совпало. А может быть, ему наскучило все это... Может быть, он захворал... Поглядим в следующую среду... Но и в следующую среду опять не было ни студента, ни фиалок. - Что же теперь делать, Бернар?.. Как выдумаете, может быть, приятели его помогут нам разыскать юношу? А, может быть, обратиться к директору Политехнической школы? - Но как мы это сделаем, месье? Мы ведь даже не знаем его имени. - И то правда, Бернар. Как все это грустно! Не везет мне, Бернар. - Полно, месье. Вы с таким блеском провели этот сезон. Скоро вы уедете на гастроли, где вас ждут новые успехи... Разве не грех говорить, будто вам не везет! - Вы правы, Бернар! Я просто неблагодарное существо... Да только уж очень я привык к своим фиалкам. На следующий день Тэхен покинул Париж. Со Лихен сопровождал его в этой поездке. В какой бы гостинице ни остановился Тэхен, его комната всегда утопала в розах. Когда он возвратился в Париж, он уже позабыл о романтическом студенте. Спустя год он получил письмо от некоего полковника Чон, который просил принять его по личному делу. Письмо было написано, очень корректно, с большим достоинством, и не было никакой причины отказывать в свидании. Тэхен предложил полковнику навестить его в один из субботних вечеров. Он пришел, одетый в черное штатское платье. Тэхен встретил его с той очаровательной непосредственностью, которой его наделила природа и научила сцена. Но во всем его поведении, естественно, проскальзывал немой вопрос: что нужно от нешл этому незнакомцу? Он терпеливо ждал объяснений. - Благодарю вас, месье, за то, что вы согласились принять меня. Я не мог объяснить в письме цель своего визита. И если я позволил себе просить вас о свидании, то, поверьте, не мужская дерзость тому причиной, а родительские чувства... Вы видите, я одет во все черное. Я ношу траур по сыну, лейтенанту Чон Чонгуку, убитому на Мадагаскаре два месяца назад. Тэхен сделал невольное движение, словно желая сказать: "Сочувствую вам от всего сердца, но только..." - Вы не знали моего сына, месье, мне это известно... Но зато он знал вас и восхищался вами. Вам покажется это невероятным, а между тем все, что я расскажу вам сейчас, -чистейшая правда. Он любил и боготворил вас больше всех на свете... - Кажется, я начинаю понимать, полковник. Он сам поведал вам об этом? - Мне? Нет. Он рассказал обо всем сестре, которая была поверенной его тайны. Все началось в тот день, когда он пошел вместе с ней смотреть "Игру любви и случая". Возвратившись домой из театра, дети мои с восхищением отзывались о вас: "Сколько тонкости и чистоты в его игре, сколько волнующей поэзии!.." Они говорили еще много такого, что наверняка было справедливо, я в этом не сомневаюсь... И все же страстность, присущая молодости, ее готовность идеализировать... Мой бедный мальчик был мечтателем, романтиком. - Боже мой, -воскликнул Тэхен, -так значит, это он... - Да, месье, тот самый студент Политехнической школы, который из месяца в месяц каждую среду приносил вам букетик фиалок, был мой сын - Чонгук... Это я тоже узнал от своей дочери. Надеюсь, подобное ребячество, наивный знак восхищения не рассердил вас?.. Он ведь так сильно любил вас или, быть может, тот созданный его воображением образ, который он носил в своем сердце... Стены его комнаты были увешаны вашими портретами... Сколько усилий стоило его сестре раздобыть у ваших фотографов какой-нибудь новый портрет!.. В Политехнической школе приятели посмеивались над его страстью. "Напиши ему обо всем!" -говорили они. - Жаль, что он этого не сделал... - Сделал, месье! Я принес вам целую пачку писем, которые так и не были отправлены. Мы нашли их после его смерти. Достав из кармана пакет, полковник вручил его Тэхену. Однажды он показал мне эти письма - почерк тонкий, стремительный, неразборчивый. Почерк математика, зато стиль поэта. - Сохраните эти письма, месье. Они принадлежат вам. И простите меня за необычный визит... Мне казалось, что я обязан сделать это в память о сыне... В чувстве, которое вы ему внушали, не было ничего непочтительного, легкомысленного... Он считал вас олицетворением красоты и совершенства... Уверяю вас, Чонгук был достоин своей великой любви. - Но отчего же он не пытался увидеть меня? Отчего я сам не постарался встретиться с ним?.. Ах, как я ненавижу себя за это, как ненавижу... - Не корите себя, месье... Вы же не могли знать... Тотчас после окончания Политехнической школы Чонгук попросил направить его на Мадагаскар... Не скрою, причиной этого решения были вы... Да, он говорил сестре: "Одно из двух: или разлука излечит меня от этой безнадежной страсти, или же я совершу какой-нибудь подвиг и тогда..." - Разве скромность, постоянство и благородство не лучше всякого подвига? - со вздохом произнесла Тэхен. Заметив, что полковник собирается уходить, он порывисто схватил его за руки. - Кажется, я не совершил ничего дурного, - сказал он, -и все же... И все же сдается мне, что и у меня есть долг по отношению к покойному, не успевшему вкусить радости жизни... Послушайте, полковник, скажите мне, где похоронен ваш сын... Клянусь вам: пока я жив, я каждую среду буду приносить букетик фиалок на его могилу. - Вот почему, -закончил свой рассказ Ким Намджун, - вот почему наш Тэхен, которого многие считают мужчиной скептическим, сухим, даже циничным, неизменно каждую среду покидает друзей, работу и порой любимого человека и идет одна на кладбище Монпар-нас, к могиле незнакомого ему лейтенанта. Ну вот, теперь вы и сами видите, что я был прав,- история эта слишком сентиментальна для нынешних времен. Наступило молчание. Затем Бертран Шмит сказал: - На свете всегда будет существовать романтика для того, кто ее достоин.