Прощаемся

РМ 3:22 23.08.21 Ощущение холода на локтях, на сгибах рук, в элементах крови. На постель сваливается неправильный, лишенный гармонии и чувств отрез тени, звездного фатина, в который, будто в ячейки, вплелась недавняя пыль. Он поднимает за собой облако странного, как адуляр, мутного воздуха, в легкой перламутровой голубизне которого видно каждую линию комнаты. Кто-то равнодушно ломает эту кажущуюся незабвенной структуру пластиковым хрустом клавиш. “Все было так же, как и сейчас. Тот же запах у простыней, тот же лаковый блеск пола, те же жалюзи, даже сквозняк тот же. Но я здесь чужой.” Ричард Олсон поднимает голову. Черные пряди кажутся матовыми потеками смолы. Они стекают по плечам и задней стороне шеи. Нерасчесанные, спутанные ровно в той мере, в которой это обычно случается без малейшего человеческого вмешательства. Гитарист глядит в окно. За ним — задний двор и лишенный всякой августовской прелести сад. Прохладный ветер заводит свои дрожащие, как у алкоголика, руки за девственный и перепуганный стан живой изгороди. Та содрогается, но деваться некуда. Как-то совершенно по-нигилистически разум справляется с этим пейзажем. Он обнуляет любое искусство, которым инкрустировано тусклое и избитое небо. Мысли не складываются, устремляясь в пропасть немоты разума, словно подражая беглым всплескам жизни в лишенных этого признака вещах. Да, даже стекло омертвело и обомлело этим утром. “Я прочел тот же текст вновь и вновь, расчеркал всю страницу так, как мог, чтобы увидеть в этом бессмысленном хоть каплю смысла, но не получилось даже на половину, понимаешь, Вин, не получилось ничего! Перебирал старые записи, смотрел давнишние фотографии, а всюду пусто. Я схожу с ума, здесь невозможно.” Рикки подпер голову ледяной рукой. Нервно кусая губу, он прищурился, почувствовав металлический, перченый, онемевший вкус крови. Мелкая боль на кончике иголки прибивала огромную дыру в душе. Глаза в темную поверхность стола. “Здесь невыносимо. Еще вчера я был собой, я был чем-то, а сегодня… разочарование, это оно. Меня можно распихать по коробкам, Винни. Нас затаскали по разным углам, поровняли по стопочкам. Нашу любовь смогли сложить в коробки… Родной, я не могу так, нас с тобой!...” Голубые глаза загораются яростью. Аквамарин радужек трескается изнутри. Сквозняк касается остывающего на щеке прикосновения. Его прикосновения. “Твой голос, твою тень, наши разговоры, идиотские скандалы упаковали и заклеили скотчем, будто это все, все, что было между нами, может поместиться в картонки! Пусть в сотни, пусть в такие, в которые можно было бы уложить саму планету, но в картон, Вин, в картон!...” Вновь привкус крови. От голени до середины руки пробирается язвительная боль. Она издевается над Олсоном. Будто он держит его за руку. Отряхивает бутафорское касание. Изгородь все еще дрожит, небо до сих пор стонет от ссадин. “Сжечь на раз-два! Как так можно? Почему? Что мы наделали? Как так вышло? Я все еще не понимаю. Не понимаю, как позволил тебе уйти, как смог сказать, что финал прямо сейчас? Ты поверил мне, дурак, ты мне поверил! Потому что я никогда не врал… И в этот раз не вру тоже. Мне мерещится, что ты здесь, что ты где-то стоишь у меня за спиной, что я развернусь и увижу твою наглую, раздражающую меня во время ссор улыбку. Мне мерещится, что я все еще не потерял тебя. Да еще и так тупо...” Воды нет. Горечь приходится глотать просто так, раздирая горло острыми углами истины. “Перебор многоточий. Меня раздражает такое количество точек, буквально выворачивает наизнанку. Я ненавижу преувеличения. Мы не поняли друг друга, отреагировали слишком резко. И ты был слишком груб, насмехаясь над моими словами. “Ты можешь перестроиться… Это неправильная формулировка…” Вновь куча многоточий. Это правильная формулировка, черт возьми, правильная, и мне действительно страшно, Винни, мне невыносимо страшно от того, что будет, от себя, от того, что уже было совершено, от того, что еще остается нетронутым. Мне страшно, что я покидаю этот дом, что складываю всю память о тебе в коробки, закрывая намертво, так, словно не собираюсь везти с собой, а слепо выброшу в воду, надеясь лишь на то, что остатки нашей с тобой жизни растащат по руслу бесследно. Что не останется и привкуса твоих губ, что не будет даже постфактума твоего дыхания, что ты начисто исчезнешь. Что тебя не будет так, будто никогда и не было. Но пока все идет только к худшему. Я знаю, что ты был, и знаю, что уже не стало. И ничего не могу поделать с неподдельной и чистой злостью. Вырываю страницу за страницей, заново начинаю паковать вещи, разбираю их, а потом бросаю все. Как так могло произойти? Как? Скажи мне, как?” Ладони прилипают к лицу, закрывая глаза. Кожа, покрытая татуировками, мрачнеет, чернила тускнеют. - Я не могу ничего сделать, боже, ровным счетом ничего. И мне плохо,- едва слышно говорит Олсон, отнимая руки. - Температура… Это безрадостное заключение делает трещину в радужках еще более заметной. Ноутбук захлопывается, пожирая слова. Напечатанный текст пропадает в неподвижной смерти пикселей. - Мне плохо, Вин, мне невыносимо плохо от того, что… от всего мне плохо. Ничего так и не пришло к финалу, это не финал, а скомканная пародия на него. Завтра я уезжаю (так неожиданно и рывком), таща за собой все, что осталось после тебя. Не что-то целостное, а полный хаос, невыносимую кашу, в которой нереально разобраться. Увожу за собой твое тепло, твои плечи и ключицы, твой голос, все руины, которые только теперь и имею. Бегу от себя, делаю полную херню, понимаю, что толку с этого ноль. Бегу от тебя, забирая с собой все, к чему касались твои руки. Такой же несусветный бред… Даже если выбросить все к чертовой матери, ты же во мне, во мне навсегда! Черт, идиот!...Это тупо бессмысленно… Блять, ведь это все не художка, не ебучие стихи, даже не проза, это просто моя, сука, боль! Вин, где ты, сволочь, почему ты, блять, ушел, я ведь так тебя люблю! Ричард роняет смольную голову на руки, пытаясь сдержать влажные, похожие на асфиксический кашель, всхлипывания. По холодным щекам катятся слезы, такие горячие и невыносимые, что хотелось бы выплюнуть их разом, избавиться от всего сентиментального. Коробит. Он же мужчина, какого черта развозить эти сопли? Ненависть. Обжигающая ненависть к себе за то, что не выдержал, что действительно плачет сейчас. И по какой глупости! Найдешь себе еще кого-нибудь, жизнь не заканчивается! И вновь волна ненависти, как хлыстом, ударяет по шее. Его нельзя променять ни на кого, Рик, ты же сам говорил, что его нельзя променять, таких больше нет, что же теперь ты ищешь замены? Неужели так быстро уникальное обретает аналоги? Где же правда в твоих словах? - Сука!... - шипит Олсон. Ртутное замешательство, тяжелая, неподъемная судорога в груди, спазм поднимается к горлу. Не становится легче. Ошпаривая кожу, соленые ленты змеями стекают к уголкам рта, падая с подбородка на стол. И всё страдание в этих плоских лужицах, вся му́ка имеет плывущую, непонятную форму. Эта невозможная, невыносимая трагедия, которая не помещается ни в сознании, ни в словах и их смыслах, ни в этой комнате, становится только солевыми пятнами в пол сантиметра в диаметре на столе. Все образовывается в трехмерной системе координат, хоть даже пространство не способно выдержать подобное. Какой ужас, какой ужас!... Плечи вздрагивают, будто от испуга. Силуэт разгибается. Кустарник по ту сторону окна перестает содрогаться. Глаза моментально краснеют от слез, и теперь голубизна их потустороння, пугающа. Лазурь на языке смерти. Кожу щиплет. Перед взором мутные сумерки. В них тонет каждая клетка тела, плавно поддаваясь одури. Нежные касания к спине, прикосновения его губ на ключицах, плечах и предплечьях, тихие слова, оставленные между следами от поцелуев на шее, сдавленный стон, проглоченный в страсти в пространстве сомкнутых уст. Едва слышный смех, легкое прикосновение его пальцев на запястьях; звонкий, острый голос бархатно преломляется в шепоте. Его взгляд, его манера поправлять волосы, его жесты и характерная улыбка со слегка вскинутым подбородком, терпкие от кофе поцелуи, рисунок его ладоней, навечно отпечатавшийся на щеке и талии Олсона, на каждом свободном фрагменте кожи. Воспоминания увлекают за собой, смыкают трахею, преграждая путь вдоху и выдоху. Рик врал ему только однажды — в тот катастрофический вечер, когда сказал, что его, Винченцо, такого просто невозможно любить. Возможно. Невозможно не любить. Ветер продолжил насильнические ласки. Холодно, как никогда. Рикки уезжает, уезжает навсегда из этого дома, покидая эти кровоточащие стены, кричащие мраком, битвой нравов и тайн. Он уезжает, отирая алые потеки со скул и рук своими рукописями, которые Мауро никогда не видел и которые никогда не увидит. Он уезжает, не прощаясь, не оставляя координат, уезжает, потому что понимает — это финал, который слишком сильно поразил. Странный, скомканный, истеричный и горячный, но финал. Такие тоже бывают. Не всегда конец там, где точка. Жизнь может завершиться не только на запятой, но и, без знаков препинания, в промежутке между слов. Будущее скользит сырой тоской в груди. Олсон не хочет этого грядущего, он не хочет жизни вовсе. Он уезжает в очередную неизвестность. Уезжает, жалея лишь об одном — что не сказал, насколько сильно любил Винченцо. И пустота дома, пустота внутри только гулко отзывается на это осознание. Когда-нибудь кончится, это когда-нибудь кончится… Слезы высыхают, боль становится роднее, и саднит тоже по-родному. Прощаемся.