Детективное агентство "Анна и её духи" - 3. История шестая. Одинокий детектив.

Аня смотрела в потолок. Почти полночь, а она всё ещё не может заснуть. Простыня кажется примятой, подушка — неудобной, одеяло — тяжёлым. Она вздохнула и перевернулась на бок. Да что себя обманывать! Просто одеяло — это не горячая рука Штольмана, прижимающая её к тёплому боку. А подушка — не его плечо, на которое она кладёт голову по ночам восемнадцать лет подряд. И простыня — не его бедро, на которое так удобно забрасывать ногу. «Ну, ты же взрослая женщина! — ругала себя Аня, закрыв глаза. — Ты что, не можешь заснуть самостоятельно?» Получалось, что не может. Вечером она бы села за свой туалетный столик и принялась бы расчёсывать волосы, а Яков уселся бы в кресло или на кровать и стал читать газету или какую-нибудь папку с документами, посматривая на неё время от времени. Он любил, когда она распускала волосы. Взгляд у него делался пристальный и мечтательный одновременно. Ей нравилось видеть его таким, поэтому она особенно долго водила вечерами расчёской по прядям, ловя в зеркале его отражение. Вон его перо и чернильница, галстук на спинке стула, который она заставила его переменить перед отъездом, халат на кресле. Кажется, он сейчас войдёт, недовольный тем, что задержался из-за расследования, немного раздражённо скинет сюртук, пойдёт умоется и выйдет к ней уже другой — домашний, расслабленный. Подойдёт к ней, поцелует, попросит извинений за то, что поздно. Аня напоит его чаем с припасёнными вкусностями: она всегда держала самовар тёплым, когда он возвращался намного позднее после ужина. Пока Штольман пьёт чай, можно забраться к нему на колени. Тогда он прижмёт её одной рукой и прислонится к её плечу. Потом они так и посидят, разговаривая о том, что принёс уходящий день. «Может, я поэтому и не могу уснуть, что подсознательно всего этого жду? — подумала вдруг Аня — Я просто привыкла дожидаться его допоздна. Вот и думается мне, что и сегодня такой день!» Она перевернулась на другой бок. Стало ещё хуже. Подушка Штольмана, непримятая, но хранящая его аромат, оказалась прямо перед её носом. Ей тут же представилось, что он спит рядом: рука под подушкой, лицо умиротворённое, волосы топорщатся беспорядочными колечками. Анна вздохнула. Нет, не уснуть ей сегодня! Почти по-настоящему почувствовала, как на плечо ложится рука мужа, а возле уха раздаётся: «Перестань вертеться, дырку протрёшь! Иди лучше сюда!» Аня улыбнулась. Её бы притянули ближе, прижали спиной к тёплой груди, завернули в кокон горячих и тяжёлых рук и ног так, что она и пошевелиться бы не могла. Дыхание щекотало бы ей шею, а полусонный Яков что-то пробормотал бы про неугомонных духовидиц и вновь заснул бы. Вдруг она придумала, что ей сделать. Вскочив с кровати, она распахнула платяной шкаф и достала оттуда рубашку мужа. Прижав её к лицу, она обрадованно почувствовала любимый аромат. Скинув свою ночнушку, она надела рубашку Штольмана, забралась обратно в постель, прижала к себе подушку Якова и с наслаждением закрыла глаза. Теперь она сможет заснуть.

***

Штольман, закинув руки за голову, тоже изучал потрескавшийся потолок в дешёвых меблированных комнатах в Лилле. Им нужно было, соблюдая осторожность, проследить за одним из вероятных хранителей документов, утерянных беспечным и совершенно не предназначенным для своей должности военным. Поэтому в двух бедно одетых и мало знакомых с мылом товарищах, снявших сегодня комнату на двоих, вряд ли кто-нибудь распознал бы владельца крупнейшего в Париже, прославившегося на всю Европу сыскного агентства и его всегда неимоверно аккуратного помощника. «Чёрт возьми этих косоруких молодчиков, которые не умеют держать брюки застёгнутыми! — злился Штольман. — Приглашают к себе компанию неизвестно кого, а потом пропадают документы! А мне делать нечего — разъезжай по городам и весям и возвращай их!» Потолок был изучен вдоль и поперёк, а сон всё не шёл. Яков скосил глаза. Павел вот прекрасно заснул, как только его голова коснулась подушки. Посапывает во сне. Сон глубокий. Вот и хорошо, пусть отдыхает! Завтра тяжёлый день! Штольман повернулся на бок и взбил подушку. Как так вышло, что он разучился спать один? Ведь бОльшую часть своей жизни он провёл именно так — в одиночестве! И моментально проваливался в сон на любой кровати, скамье, сидя или вообще на голом полу. Почему же сейчас ему до боли хочется, чтобы Анины мягкие бёдра прижались к его ногам, чтобы волосы щекотали его подбородок, а его рука чувствовала её тонкую талию? Отвык ты, Штольман, от одиночества! Аню тебе подавай! Чтобы была рядом, чтобы обнимала, любила и целовала! Так! В этом направлении вообще думать нельзя! Иначе сон ему будет только сниться! Ха! Иронично! Но воображение уже услужливо подкинуло ему картину входящей в комнату жены, по дороге снимающей сорочку и ныряющей к нему под одеяло. Штольман совершенно явственно услышал её нежное «опять не спишь», прошептанное на ухо. Яков вздрогнул. Тело отзывалось даже на воображаемую Аню. Невольно вспомнилась их ночь перед отъездом, и пришлось сжать зубы: её прерывистое дыхание и стон, отпечатавшиеся в памяти запустили бег крови по венам. Штольман чертыхнулся и встал с кровати. Неделя покажется ему вечностью. В конце концов он заснул, и ему, разумеется, приснилась жена почему-то в его рубашке, обнимающая его самого в их парижской постели.