Мое тело и душа принадлежат лишь тебе

      Такаши до сих пор не отпустило, его все еще мелко трясет. Он упирается грязными ладонями в холодные края раковины, и видит, как подрагивают оледенелые фаланги. Ему до сих пор противно, в ушах до сих пор звенит голос Рана — тебе приятно, Митсуя? — и Такаши кажется, что он до сих пор ощущает чужое мерзкое дыхание на своей шее. Митсуя хочет пить или даже выпить; у него во рту ебанная засуха, невозможно даже провести языком по сухим, кровоточащим губам, чтобы их смочить. Но он практически уверен наверняка, стоит ему наполнить желудок хотя бы стаканом простой воды, и его будет выворачивать наизнанку даже при пустом желудке.       Митсуе страшно смотреть в зеркало: он знает, что там увидит. И не хочет этого видеть. Его шея горит огнем, ему кажется, будто он чувствует, как пульсирует каждая артерия, вена, все сосуды системы микроциркуляторного русла* на поврежденной коже.       Митсуе противно от самого себя. На душе тошно от осознания всей ситуации в целом. Он крупно проебался. Спасибо ребятам из Свастонов, выручили. Такаши не понимает, как они догадались, где он и что с ним, не было времени узнать, но он потом обязательно спросит у Доракена. Сам бог знает, что могло с ним случиться дальше, не явись они вовремя и не вытащи Мицую из рук братьев Хайтани, в частности, из рук Рана, который постарался на славу.       Такаши делает глубокий вдох — собирается с мыслями и готовится к самому худшему — и медленно практически бесшумно выдыхает воздух из легких. Митсуя считает про себя «один» и унимает тупую дрожь во всем теле, «два» — открывает уставшие глаза, видит перед собой слив раковины, «три» — поднимает тяжелую голову и смотрит в собственное зеркало в ванной комнате.       О, господи!       Митсуя готов закричать. Громко, отчаянно и болезненно. Ему хочется кричать, хочется сорвать голос, чтобы его отпустило, чтобы просто все забыть. Просто потому что ему больно. Внутри — там, в груди, где сердце сжимается слишком сильно, ему нестерпимо больно. Такаши вовремя зажимает себе рот трясущимися ладонями. Он просто замирает, боится сделать лишний вдох или выдох.       Он просто стоит и смотрит.       Смотрит на то, что сделали эти два уебка.       Это — пиздец, просто полный, ебанный пиздец.       Ему хочется что-то сломать, разбить, уничтожить. Сбить костяшки еще больше в кровь — до мяса, до белых костей. Хочется кинуть стакан с зубной щеткой в стену, скинуть все пузырьки в ванной, хочется устроить погром. Хочется стереть себя, чтобы воссоздать вновь — нетронутого и чистого.       Но нет.       Тупо, блять, нет.       Митсуя сдерживает себя до последнего, не дай бог Луна или Мана прибежит на крик, зайдет в комнату и увидит старшего брата в таком состоянии. Нельзя. Они испугаются и расплачутся, а Такаши себя-то успокоить не может, как он будет успокаивать кого-то еще?..       Митсую тошнит. От бессилия хочется просто упасть на кровать, закутаться в одеяло с головой, и нахуй забыть весь этот день. Идеальный план. Как бы Митсуя хотел, чтобы все было так просто, в жизни, к сожалению, нихуя не все так просто.       Вспышка гнева постепенно отступает, и Митсуя снова может спокойно дышать. Когда становится легче, Такаши убирает холодные ладони со своего лица и включает теплую воду. Ему необходимо привести себя в порядок — смыть грязь и кровь с рук и элементарно умыться.       Побитый, он выглядит жалко, словно нуждается в сочувствии и утешении. Такаши ничего из этого не нужно, особо сердобольных он сразу готов послать нахуй. Чифую, слава богу, это понял, лишних вопросов не задавал, слов утешения не подбирал — в тишине довез Митсую на мотоцикле до его дома и также молча уехал, кинув напоследок «до скорого». Такаши был благодарен ему, правда, благодарен.       Несмотря на неприятные ощущения — костяшки мелко щиплет — Митсуя не торопится убирать руки из-под струи теплой воды, он тщательно намыливает ладони несколько раз и умывается. Капли скатываются с бледных щек и остаются на длинных ресницах. Митсуя не выключает воду и не шевелится брать полотенце. Вода его успокаивает. Впервые за сегодняшний вечер он наконец-то чувствует себя спокойно, его гнев и отчаяние смываются вместе с водой в слив.       Это всего лишь кровоподтеки, которые сойдут со временем.       «Ничего страшного не случилось».       Митсуе хочется в это верить.       Он выключает воду и внимательно смотрит в зеркало. Его шея и ключицы сейчас — настоящее безобразие. Ран, по всей видимости, хотел его сожрать. У Митсуи горит шея, пылает огнем. Он чувствует, как под погрызанной кожей что-то пульсирует; чувствует, как сердце гонит кровь по всему телу и быстро бьется. Его шею вся увита чужими засосами вперемешку с глубокими укусами, где-то даже виднеются запекшиеся капли крови. На этом огромном красно-бордовом пятне отчетливо выделяются следы зубов Рана, которые он ему нахуй выбьет при следующей встрече — за такое бьют ебала, однако Митсуя уверен, что им и так ахуенно влетело от парней и от Майки особенно.       Он успел заметить, как выглядел лидер Тосвы.       Майки был чертовски-чертовски зол.       Митсуя осторожно дотрагивается до поврежденной кожи — неприятно, но терпимо, ведет пальцами по одному из укусов — а вот это уже больно. Ран его не просто целовал, а кусал, как бешеная собака, впиваясь своими острыми зубами в нежную кожу. У Митсуи складывается впечатление, что старший Хайтани не просто засосов хотел оставить на добрую память, а хотел его проглотить и начал с шеи, чтобы перекрыть Такаши кислород, хотел сожрать целиком и полностью. Редкостная мразь.       Митсуя — зацелованный, укушенный, разукрашенный.       И почти морально уничтоженный.       «Хаккай не должен это увидеть».       Такаши осторожно проходится мокрым полотенцем по травмированной коже, стирая остатки крови, и кидает его в стирку. На сегодня с него хватит, он устал и хочет, чтобы этот ужасный день поскорее закончился. Он выходит из ванной комнаты, чтобы только больше не смотреться в зеркало и не видеть это уродское пятно на своей коже. К сожалению, сходить это больное извращение будет долго. Митсую это злит по-настоящему: будь засосы поставлены другим, одним единственным человеком, он бы даже не переживал и не скрывал их особо, но это убожество хочется свести с себя, как можно скорее, хоть бери канцелярский нож и срезай испорченную кожу с шеи.       В комнате уже темно, но Митсуя включает лишь маленькую настольную лампу. Его затылок итак пульсирует от тупой боли, лишнее количество света ни к чему, ему и этого достаточно. Все равно, единственное, что он хочется сделать — это завалиться спать. Хорошо, что завтра суббота.       Митсуя стоит в задумчивости в центре комнаты с оголенным торсом и в шортах. Испачканную рубашку он застирает завтра, поблагодарит парней завтра, разберется со всем завтра, все — завтра.       Его телефон тихо пиликает, оповещая о новом сообщении.       Почему-то Митсуи это не нравится.       Он берет телефон в руки и видит имя отправителя — Доракен.       Кен Рюгудзи (21:43): Хаккай обо всем в курсе.       «Блять».       Такаши Митсуя (21:44): Как он узнал?       Кен Рюгудзи (21:45): Не знаю.       Кен Рюгудзи (21:45): Но он в курсе всех подробностей.       Такаши Митсуя (21:46): Ты видел его?       Кен Рюгудзи (21:46): Я с ним только что разговаривал.       Такаши Митсуя (21:46): Присмотри за ним.       Такаши Митсуя (21:46): Пожалуйста.       Такаши Митсуя (21:48): Я понимаю, что на тебе еще и Майки, но, пожалуйста.       Кен Рюгудзи (21:49): Майки всем раздал пиздюлей и сейчас спит счастливый и довольный.       Это сообщение отдается грустной улыбкой на лице Митсуи.       Такаши Митсуя (21:50): Лучше отправь Хаккая домой.       Такаши Митсуя (21:50): Чтобы глупостей не натворил.       Такаши Митсуя (21:51): Я сам с ним завтра поговорю и все объясню.       Кен Рюгудзи (21:52): Хорошо.       Такаши Митсуя (21:51): Спасибо, Кен.       Митсуя тяжело выдыхает — завтра будет поистине тяжелый день. Дай бог ему сил и ментального здоровья.       Такаши уже лень хоть что-то делать, он чувствует себя адски вымотанным и перегоревшим, как старая, пыльная лампочка. Он, так и не надев ничего сверху, просто стягивает одеяло с кровати и кутается в него, как можно сильнее. Просто садится на пол (практически падает, ноги его уже еле держат) около кровати, сооружая вокруг себя импровизированный мягкий кокон, в котором хочется спрятаться, скрыться от всего мира. И откидывает больную голову на кровать. Шейные позвонки тихо хрустят. Неудобно.       Митсуя смотрит блеклыми глазами в потолок и ни о чем не думает — элементарно просто не хватает сил. Он чувствует, как засыпает: глаза так и закрываются от усталости и приглушенного света. Звуки редко проезжающих машин на улице успокаивают и еще сильнее убаюкивает.       «Надо на кровать», — думает Такаши, но сил уже просто никаких нет.       Надо, иначе завтра все тело будет неприятно ныть.       Митсуя натягивает спадающее одеяло на оголенные плечи и поджимает под себя ступни, скрытые носочками. Его нестерпимо клонит в сон. И последнее, о чем думает Такаши, уже засыпая, что ему…       «…холодно».       <…>       Митсуя просыпается постепенно, сначала даже ничего не понимает и пытается заставить себя открыть глаза, чтобы хотя бы сориентироваться в пространстве. Мозг плохо соображает после такого непродолжительного сна, а картинка перед глазами по первой кажется мутной и темной, даже какой-то бесцветной.       Такаши лениво трет теплыми кулачками заспанные глаза. По его ощущениям он проспал около полутора часа, и легче ему от этого не становится. Наоборот, Митсуя чувствует себя еще более уставшим и разбитым, частично надломленным, но не сломленным.       Митсуя откидывает назад голову в своеобразном капюшоне из одеяла. Мягко.       Нет, не просто мягко — тепло, удобно и так комфортно.       Митсуя недовольно шевелится и пытается хотя бы чуть-чуть стряхнуть с себя одеяло, сам себе напоминает птенца, который пытается выбраться из неудобной скорлупы. Он уверен, что сейчас даже чем-то похож на вылупившегося птенчика: полусонный, помятый, такой же взъерошенный, особенно на макушке.       И такой же беззащитный, нуждающейся в заботе и любви.       Ему хочется плакать.       Такаши не сразу замечает и понимает, что он не один.       В комнате стало намного темнее, оно и верно — время движется к полуночи, но лампа все еще стоит включенной на столе. Митсуя понимает, кто под покровом ночи бесшумно пробрался к нему в комнату мимо комнат сестричек. Его мама, как обычно, на работе, несмотря на столь поздний час.       Бережно замотанный в одеяло, как ребенок, Митсуя удобно сидит на бедрах Хаккая. Ему было тепло, потому что он хоть и укутанный, но спал на плече Хаккая, прижимаясь телом к его горячей груди. Вот откуда это тепло, откуда чувство защищенности. Митсуя откидывает голову на чужое плечо, и уголки его губ незаметно дергаются вверх. Он знает, Хаккай не спит — его руки то приобнимают мягкий кокон, то отпускают — Шиба оберегает его лихорадочный, неспокойный сон.       — Злишься, Хаккай? — Митсуя так и лежит, удобно устроившись, на чужом теле. И ему так хорошо, намного лучше, чем было прежде. Слабость и усталость никуда не уходят, и голова до сих пор кажется неподъемной, но сейчас Митсуе — правда, хорошо. Он до сих пор чувствует, как пылает его искусанная шея. Противно. Но при этом внутри у него так идиллически тихо от понимания того, что Хаккай здесь, с ним, а не пытается в одиночку вершить возмездие.       Такое правосудие Митсуе не нужно.       — Злюсь. — После небольшого молчания слышится ответ.       — Как ты узнал?       — Улыбашка.       «Понятно», — думает Митсуя и понимает, что ему потом обязательно надо переговорить со старшим Кавата наедине: и то ли поблагодарить, то ли в улыбчивую рожу врезать, потом разберется. Посмотрит по ситуации, надо же дать слово Улыбашке для объяснения.       — Прости. — Шепчет Такаши куда-то в район ключиц Хаккая, но тот его все равно слышит.       По большей части Митсуя и правду считает, что сам виноват: не был предельно внимателен и осторожен. Такое поведение для него недопустимо — он командир одного из отрядов, а не просто рядовой подчиненный, а его спасали, как диснеевскую принцессу. Такаши упирается носом в грудь своего заместителя, как слепой котенок, ища поддержки и заботы. Хаккай — родной и теплый, и в подобной ситуации он может довериться и хочет довериться только ему.       Что там говорил Митсуя: «не нуждается в сочувствии и утешении?».       Хуйня и полный пиздеж.       Он готов, но если только жалеть и успокаивать его будет Хаккай. Только Хаккай увидит Такаши таким уязвленным, слабым и задетым. Митсуя чувствует себя оскверненным: его тело, как и любое чужое, храм. А его искусали, оставили кучу ярких засосов и болючих укусов. Над ним практически надругались.       Осознание и понимание этого приходит к Митсуе только сейчас.       Такаши не то, чтобы чувствует себя грязным или опозоренным; разукрашенным — да, уставшим — да. Но неприятный осадок все равно оседает черным песком в его душе, и тело кажется как будто чужим. Сейчас ему некомфортно и больно в собственном теле. И он признается самому себе: да, он хочет, чтобы его пожалели, прижали к себе, как можно сильнее, погладили по волосам и успокоили тревожно бьющееся сердце.       — Така-чин, ты не виноват. — И Митсуя начинает верить в это, слушая родной и любимый голос. — Я не на тебя злюсь.       Такаши осторожно скидывает со своей головы капюшон, окончательно вылезая из одеяла-скорлупы, и впервые после случившегося внимательно взирает на Хаккая снизу вверх и спрашивает:       — А на кого?       Ведь ответов множество — на себя, на братьев Хайтани, на дурацкое совпадение, на Вселенную, в конце концов. И слышит самый очевидный и самый неправильный ответ:       — На себя.       — Глупый. — Митсуя поворачивается в своем разворошенном одеяле, которое держится до сих пор на честном слове и на его бледных, по сравнению с шеей, плечах. Такаши перекидывает левую ногу через Хаккая и усаживается на его бедрах лицом к лицу. — Ты не можешь быть со мной двадцать четыре на семь.       Нахоя рассказал Хаккаю, что именно сделал Ран. Но услышать и увидеть — две совершенно разные вещи, и Шиба убеждается в этом лично. Шея его любимого разукрашена чужими губами и зубами. Отвратительно. Хаккай никогда не позволял себе такого безумия. Да, оставлял засосы на чужой бледной шее. Да, целовал много и часто. Но никогда не кусал, не пытался намеренно причинить боль, ведь Такаши можно только любить, нежно и чувственно, и оберегать. Он — само совершенство и забота. Митсуя умеет дарить тепло и ту самую заботу, но кто подарит ему то же самое? Хаккай был готов засыпать своей любовью и заботой Митсую всего, с головы до ног.       И такое уродство на возлюбленном, на самом прекрасном и чистом человеке, просто убивает Хаккая. Шиба осторожно, почти невесомо дотрагивается подушечками пальцев до этой скверны на таком идеальном теле, ведет мягко по травмированной коже и не видит, но чувствует следы зубов.       Как же это больно, и какой Такаши сильный, раз смог пережить такое. Митсуя не плачет и не ревет, сотрясаясь в рыданиях, а Хаккай, только глядя на весь этот ужас, готов расплакаться от боли.       Митсуя внимательно наблюдает за Хаккаем, видит, как чернеют его зрачки и подрагивают губы. Он знает это состояние: Хаккай готов расплакаться. И готов плакать вместо него.       — Хаккай, — Митсуя берет чужие теплые руки и кладет их на свои плечи. Одеяло скатывается и лежит полукругом где-то за спиной Такаши, прикрывая их ноги. Митсуя прикасается своими согретыми ладонями к щекам Хаккая, и это его отрезвляет: взгляд становится снова прежним, больше нет той непроглядной темноты в глазах цвета индиго. — Мое тело принадлежит тебе. — Медленным шепотом прямо в губы Хаккая. — Моя душа принадлежит тебе. Если тебя это успокоит, можешь перекрыть чужие следы своими. Я не против.       У Хаккая в глазах столько невыносимой боли, его горло сдавливает изнутри, и не в силах ответить, он отрицательно качает головой.       Митсуя большими пальцами поглаживает его щеки — совершенно нежно и невинно, потому что сейчас ему так необходим Хаккай, необходимо его видеть, слышать, чувствовать.       И когда Шиба снова обретает голос, чувствует, что горло большое не стянуто невидимой удавкой, он говорит:       — Тебе будет больно, Така-чин.       Митсуя внутренне усмехается. У него и правда обезображена, изуродована его прекрасная кожа. Засосы отдают омерзительным теплом, укусы — жгучей болью, и если сверху понаставить новых ему будет чудовищно больно. Но эту боль он готов с удовольствием вытерпеть.       — Не страшно. — Митсуя жмется к Хаккаю, ластится, как кот в поисках человеческого тепла, прижимает холодные руки между их горячими телами. — Если это ты, то все нормально.       Хаккай обнимает своего капитана и зарывается пальцами в его взъерошенные волосы. После того как Такаши сменил прическу на маллет, у него после сна всегда волосы растрепаны на макушке. Не страшно, если он взхломатит их еще сильнее.       — Я не хочу причинять тебе боль, Така-чин. Ты заслуживаешь всего — любви, заботы, преданности и счастья — кучу всего прекрасного, но не боли. Така-чин, ты такой сильный. Я не представляю, как ты смог пережить такое, не представляю, как оно болит.       Митсуя не отвечает, потому что и сам не знает: просто смог и все. Никто — ни девушки, ни парни — не заслуживает насилия в свой адрес. Такаши немного страшно от понимания того, что Ран еще мог с ним сделать, но, к счастью, полного надругательства над ним не произошло. И Митсуя хочет забыть все случившееся, как страшный сон, хочет забыть то чувство нарастающей паники, которое он испытал скованный в холодном помещении, ведь как сказал Хаккай, он заслуживает только самого прекрасного в этом мире.       — Ты прекрасен, Така-чин. — Хаккай кладет ладони на его щеки и видит непередаваемую нежность и усталость в глазах напротив. Митсуя выглядит вымотанным, выбившимся из сил; оно и понятно, пережить такое потрясение. Шиба покрывает легкими поцелуями его лицо: сначала лоб, потом скулы и щеки, спускается к подбородку, а потом возвращается и невесомо целует в самый кончик носа.       Они смотрят друга на друга, прижимаются теплыми носами, как новорожденные, слепые котята, а потом не выдерживают, срываются, потому что чувствуют, что каждому это нужно. Каждому нужно вот именно сейчас поцеловать другого. Они целуются жадно, ненасытно, долго. И Митсуя понимает, ему было нужно, чтобы его поцеловали с любовью, а не ради удовлетворения животных инстинктов и каких-то своих неведомых заебов.       Они нужны друг другу, а сейчас — особенно. Они никогда прежде так развратно и мокро не целовались, даже в постели, разгоряченные и опьяненные. Целовались всегда нежно, трепетно, чувственно, а сегодня они чувствуют, что хотят именно так, без слов понимают друг друга.       Митсуя напоследок прикусывает нижнюю губу Хаккая, чуть оттягивая ее, и отстраняется. Ему так хорошо, невъебенски хорошо. Он практически забывает о случившемся, но Хаккай, тяжело дыша после поцелуя, спрашивает:       — Ты обрабатывал шею?       И кладет свою большую теплую ладонь ему на ямочку между ключицами, согревая и отдавая свое родное тепло.       Такаши кивает головой вправо-влево, без слов говоря «нет».       — Давай я помогу тебе?       Хаккай, как и Митсуя, даже в таком приглушенном свете заметил, насколько глубокие засосы и укусы покрывают гладкую кожу его возлюбленного, понял, что сходить будут долго. Хаккая это злит, просто из себя выводит: ему не нравятся чужие отметины на теле его Такаши. Но сейчас самое главное позаботиться о Митсуе, его мальчик нуждается в поддержке и заботе, а злость ничем им двоим не поможет.       Остается только ждать, и, в конце концов, чужие следы сами исчезнут с бледной кожи.       — Не нужно, Хаккай. — Такаши не хочет, чтобы этой мерзости касались. Ни он, ни кто-либо еще. Во всяком случае, не сегодня. — Давай все завтра, пожалуйста. Я очень устал и хочу спать. Лучше просто обними меня, Хаккай.       И Хаккай слушается; обнимает и прижимает к себе сонного, притихшего Такаши. Митсуя чувствует, что снова засыпает. Хаккай нежно целует его в макушку и осторожно, словно боясь услышать ответ, спрашивает:       — Така-чин, а можно остаться на ночь?       — Можно.       Шиба обнимает его крепко-крепко, а Митсуя, уже засыпая, в объятиях Хаккая думает, что наконец-то ему…       «… тепло».