за рядом берёз.

На самом деле, Михаил Юрьевич напоминал церковнослужителя в самую последнюю очередь. Этот мальчик-алтарник мог быть и одетым правильно, и про Бога говорил, но веяло от него чем-то совершенно противоположным. Он сильно выбивался из того, что рисуют стереотипы. Какой-то был резкий, яркий. Без классической бороды, в конце концов. В этом чёрном бадлоне с очень высоким горлом, убранными назад светлыми волосами и вовсе напоминал не алтарника, а экзорциста из молодёжного сериала. Ещё и глазками своими голубыми-голубыми стреляет, пробирается под кожу, почти в самую душу заглядывает. У Саши глаза не такие красочные: серые, пустые, впитавшие в себя всю апатию петербургских улиц. А под взглядом Михаила и вовсе блекли, терялись вместе со всей уверенностью. Александр как-то рассыпался, мялся и волосы собственные трогал постоянно: за ухо заправлял, приглаживал. Нервно очень. И колется, и хочется, в общем-то. Суть в том, что, когда идеи и вдохновение покидают голову юных и не очень дарований, им всегда первым делом советуют взять отпуск и сменить окружение. Александр Петрович отнекивался до последнего: ему и родного Санкт-Петербурга достаточно со всеми контрастами и колоритами, а куда-то уезжать надолго — лишняя трата денег и времени. Тем более, куда уезжать-то? Страна большая, и совсем не факт, что выбранное место хоть как-то впечатлит и натолкнёт на новые идеи. А вдруг, и вовсе загонит в меланхолию? Риски слишком велики, пропорциональны инертности. Когда дедлайн, вроде, ещё не горит, но уже дымится, Александр Петрович соглашается на все риски и, бросив в сумку набор необходимых вещей, решает всё-таки сменить обстановку. Природа должна вдохновлять — эта установка такая же классическая, как и вся тема с отпуском. Александр ценил прекрасное, любил эстетику. Был за всё хорошее, в том числе и за красоту природы. Казалось, за городом, в области, но подальше от привычного Питера, на него точно снизойдёт озарение. Ещё в пути Саша представлял милые пейзажи и себя на их фоне: выйдет на крыльцо арендованного домика, глянет тоскливо в сторону, где сквозь кроны деревьев пробиваются алые закатные лучи солнца, положит руки на клавиатуру своего маленького рабочего ноутбука и допишет одним залпом всю книгу. Природа скучна. Вернее, скучна сама по себе та глушь, в которой по собственной наивности оказался Александр. Он оглядывался на опыт классиков, верил, что такой простой житейский быт вдохновит его, но выяснилось, что деревня в девятнадцатом веке и деревня в двадцать первом — вещи разные. Или тогда уж восприятие этих деревень. Из развлечений только едва работающий интернет, которым Саша мог вполне спокойно наслаждаться и в Питере, и ещё кое-что, что стало самым удивительным во всём убивающем своей тоской новом опыте. Домик, который Александр снял на всю неделю, находился на отшибе — иначе была возможность невольно стать свидетелем всех семейных драм, разворачивающихся на улицах. Это тоже сошло бы за новый опыт и свежие идеи, но нежная душевная организация Саши, выращенная отцовскими рассказами о культурной Европе, не вынесла бы. По одну сторону от дома простиралась очаровательная берёзовая роща, сразу за которой, казалось, была речка. Но в первый же вечер Александр обнаружил, что чуть дальше, за рядом стройных деревьев, всё время была церквушка, и только потом уже водоём. Церковь — слово абсолютно неподходящее. Церквушка. А может, и вовсе часовня. Маленькая, светлая, кое-где облупившаяся от старости, окруженная со всех сторон берёзками и цветочками, словно с картин старых художников. От золотого, потрёпанного жизнью купола отражалось солнце. Всё строение напоминало шутку, игрушечный домик в религиозной стилистике; скрытое ото всех, как спрятанная ребёнком сладость. Красивое в своей простоте, но совсем не разваливающееся. Будто не так давно поставили, оттого и поломать не успели. Хотелось рассыпать рядом уютные деревянные избушки, поселить в них детей и добрых старушек в платках, чтобы дополнить сюрреалистичную картину. Эту церквушку, поставленную на лужайку самими ангелами: люди обычно всё портят, они бы точно не сотворили такой светлой наивной красоты, — не столько омрачал, сколько ещё сильнее выделял один единственный алтарник во всём чёрном. Кроме него, складывалось ощущение, про это место не знает никто: уж очень тихо было. Когда в первый раз Саша, ещё не отошедший от восторга, поймал на себе пронзительный взгляд этих небесных глаз, почему-то почувствовал себя виноватым маленьким мальчиком. Словно украл чье-то сокровище и нашёл чужой клад. Михаил — по отцу представился Юрьевичем — мальчик-алтарник. Сказал, что скоро ему пожалуют сан, но пока что он просто Михаил. Этот Михаил — самая противоречивая вещь за всю жизнь Александра. На фоне милейшей церквушки вообще казался дьяволом, совращающим на грехи, а не расставляющим свечки где-то внутри белых стен. Хотя таким его Саша тоже успел застать. В тот день Александр робко толкнул дверь и впервые сделал несмелый шаг внутрь. Сквозняк гулял по церкви; холодок пробирался под одежду; тревожил огоньки на свечах, раскидывал тени на расписанные стены. Тонкий аромат ладана и воска кружил голову, успокаивал и раздражал в одно время. Лица святых с икон на стенах в полумраке выглядели потёрто, словно их изначально рисовали без особого старания, зная, что в освещении от одной лишь россыпи свеч никто ничего всё равно не увидит. Саша легко рассмотрел силуэт уже знакомого алтарника в самом дальнем углу, совсем в тени. Михаил безразлично смотрел куда-то перед собой, крутя тонкую свечку в руках. От огня на его лице играли тени, выделяя все острые черты. Михаил Юрьевич выглядел очень молодо. Время не оставило на его лице ни следа, ни одного дефекта, ни одной морщинки, даже синяки под глазами сперва было сложно заметить. Если существует человек, на которого в реальной жизни наложили все инстаграммные маски с омолаживающим бьюти-эффектом, то это Михаил. В окружении икон и свечей он был непривычно тих, словно действительно на глубоком созвоне с Богом. И глаза его как-то потухли, и губы он взволнованно поджимал. Александр тревожить не смел, но каждый раз не мог перестать любоваться. На удивление, такое пристальное внимание Михаила совсем не трогало: он продолжал налаживать коннект с высшими силами, пока Саша нагло пялился на него, убивая все свои джентльменские установки о важности чужого личного пространства и приватности. А уже ближе к ночи, когда Александр, уважая свои мечты и фантазии, оставался на крыльце своего дома, чтобы дописать ещё несколько страниц романа, компанию ему составлял Михаил, в руках которого то и дело мелькали электронные сигареты, пока они вдвоём сидели на деревянной лавочке, поддерживая какой-то светский диалог, едва заходя на личные темы. Курение — грех, но, видимо, бог ничего не имеет против «ашки» с ароматом клубники. А вот насчёт того, что бог принимает спонтанный секс двух мужчин, один из которых ещё и алтарник, Александр сильно сомневается. Доселе Саша предпочитал не думать об этом, но где-то в глубине души подозревал, что сам хотел бы сорвать с Михаила все эти тёмные тряпки, оценить его подтянутое тело, рассмотреть каждый рельеф, и, в общем-то, склонить к греху. Александр представить не мог, что это с него сорвут одежду и разложат прямо на диванчике, потому что это окажется самой ближайшей горизонтальной поверхностью в доме. Церковь, вроде, принимает секс только для деторождения в миссионерской позе. А положения, в которые приходилось изгибаться Александру, должны были заставить, если не Михаила отречься от бога, то бога от Михаила — точно. Сашу ещё и выгибало от уверенных движений; какой ужас, Александр стонал до сорванных связок и раздвигал ноги, как последняя блядь, пока Миша опускался перед ним на колени и даже не отводил взгляд своих нихуя-не-святых сапфировых глаз. Эти глаза остались ожогом на душе, Александр и спустя пару дней не мог смотреть в них и не краснеть. И на колени Михаил опускался невероятно — сразу видно профессионализм. Совесть и смущение затыкались лишь для того, чтобы Александр дописывал свой роман в рекордные сроки — раньше подобное казалось чудом, ибо каждый эпизод давался очень тяжело. После открытого финала первой книги надо было собирать разбросанных по всей стране персонажей в одном месте, чтобы грамотно закрутить сюжет. Романов Александр Петрович — писатель. По образованию историк. Мог бы быть и педагогом, и дипломатом, мог быть кем угодно, но из всех возможных жизненных путей его повело в сторону писательства. Так вышло, что Сашу всегда тянуло к искусству, и он вряд ли хотел бы упускать возможность оставить своё имя где-нибудь в истории литературы двадцать первого века. Александр давно написал своё первое произведение, и ему надо бы постараться закончить вторую книгу из цикла, чтобы и денег заработать, и привлечь к своим работам больше внимания. Вот только Саша брался за темы сложные, такие не распишешь на полноценную историю при первой же возможности — думать надо. «Куда катится моя жизнь» — нервно прокручивает в мыслях Александр, наспех застёгивая рубашку. Он так сильно не сокрушался, когда по юности подсел на вещества, но как только в его жизнь лёгкой походкой влетел этот чёрт в рясе… Саша, вроде, надеялся, что его отпуск будет проходить спокойно, а он поделился ровно на две грани: либо писательство, либо церквушка, эстетика которой уже и не так вдохновляет. Вдохновляет Михаил. Днём он весь из себя правильный, зависает в молитвах около икон и мягко ведёт переговоры с редкими посетителями, а вечером, в доме у Александра, иной раз и что-то матом выдаст, и музыку не православную включит. На оба действия Саша реагирует резко и негативно, но вера там не причём — во всём виноват его моральный компас. И вообще, с каких пор Михаил так часто навещает Александра? На первый день, значит, появилась церквушка, на второй — невинный разговор о новом поколении и тяжести бытия. На третий Михаил поставил свечку за здравие Александра, на четвёртый день был секс, на пятый — чай с тортиком на крылечке, на шестой Саша закончил черновой вариант романа, а на седьмой, последний день, надо бы совершить все дела, которые ещё не были сделаны. — Михаил, — Александр по-кошачьему изгибается, приподнимается на локтях, выбираясь из некрепких объятий алтарника. — Не грешно ли это… всё? На пару секунд повисает тишина. Миша удивлённо моргает, словно даже понять поначалу не может, в чём дело. — Всё-таки было больно, Саш? — и тянет ладонь к покрасневшим щекам, на которых ещё остались влажные следы от выступивших ранее слёз. Александр ведёт плечом от этого резкого «Саш», контрастирующего с обычным «Александр», которое Михаил и произносил как-то уважительнее. «Саша» приобретает оттенки гораздо-гораздо мягче, ласковее. Алтарник-Михаил вообще отличался от Миши, как выяснилось, Московского почти всем, кроме красноречия и ума. Он менял эти две ипостаси себя, как одежду по погоде. — В бога веришь, но грешишь на каждом шагу, — Саша хмурится, прикладывая все силы, чтобы не прильнуть ближе, поддавшись нежным поглаживаниям и касаниям Мишиных рук. — И в церкви работаешь. Михаил прыснул и на Сашу посмотрел с умилением, как на маленького. Александру хотелось встряхнуться, смахнуть с себя эту снисходительность, оседающую на разуме, как пылинки на одежде. — Но я же человек всё-таки, — а он всё выдерживал свою улыбку, уже не загадочную, а искренне-тёплую. — Я верю в бога, а не в церковь. Просто она — самый короткий путь к Нему. — Я всё равно не понимаю. Твоё поведение никак набожным не назовёшь, так почему ты веришь? — резко выдаёт Саша, отстраняясь от Миши. — Мне нужен бог, — кратко отвечает Михаил, откинувшись на подушки. — Он хотя бы раз помогал? — Нет, но он всё слышит, а большего мне и не надо, — Миша зарывается пальцами в собственные волосы, убирая их назад, и прикрывает глаза, тяжко вздыхая. — Я сам разберусь со своей жизнью, но мне нужно, чтобы кто-то в меня верил. — Значит, — Александр притихает, обдумывая услышанное. — Ты веришь в бога, чтобы он верил в тебя? Михаил улыбается и смотрит на Сашу из-под белёсых ресниц. — Да. Поэтично сказано.