The Dark Sun

Иногда ему кажется, что если бы его спросили начистоту. Ну, при условии, что кто-то мог бы залезть в его голову и узнать об этом, что само по себе уже было бы невообразимой катастрофой. Но. Если бы кто-то спросил его. Иногда ему кажется, что он хотел бы отречься. Несмотря на толерантность этого века, насаждаемую на каждом шагу, несмотря на то, что по большому счету, всем глубоко насрать. Несмотря на то, что это как раз подняло бы рейтинги Мстителей, и, вполне вероятно, Тони пришел бы в такой восторг, что срочно основал бы какой-нибудь благотворительный фонд. Несмотря на. Он хотел бы сказать что-то вроде /это не я, это не мое, я не при делах, вы все не так поняли/ /мне это подбросили/ Такая ничтожная трусость. И нет. Дело не в том, что ему стыдно. Ему, разумеется, стыдно, господи, конечно. Но все же. Больше в этом — вины. Вины перед Баки Барнсом, который такого не заслужил. И которого больше нет. Ему не стоило узнавать адрес, ему не стоило узнавать, что это в Бруклине. Ему стоило развернуться на светофоре и поехать домой. К себе. Стив болтается в супермаркете, как потерявшийся дошкольник, может, разве что, не ревет, фланируя от стендов с кухонной посудой до детского отдела, где ему неизменно неловко и чуть жутко. Он зависает посередине — шага и коридора, у стойки с довольно пугающими толстыми варежками с петельками и жуткими принтами и вспоминает слово prikhvatki, слышанное от Романовой. Стив смотрит на prikhvatki с оранжевыми птицами и жирными микробообразными загогулинами с завитками и думает о теплопроводности металла. Он представляет Барнса в этих варежках и вон в том переднике, господи, лучше уж Hello kitty, и улыбается. Он закрывает глаза и просто дышит несколько секунд пока это мучение не пропадет с его лица, пока не перестанет рвать на нем мышцы и кожу. Ему тошнотворно-больно от этой улыбки, как будто у него язва от нее. Не от картинки даже. Всего лишь от собственной на нее реакции. Господи. Он так жалок. Но он так. Хочет. И застревает вдруг в алкогольном отделе, невесть зачем вообще пригуляв туда, потому что сыворотка в крови Зимнего Солдата аналогична его собственной, и Барнс теперь точно так же не может опьянеть. И незачем переводить продукт. И все дело даже не в этом. Стив ни малейше, даже приблизительно не представляет, вот что он может взять? Баки любил шоколад и персики, и печеные яблоки в карамели, и каштаны. У Роджерса ни единой мысли нет, что может любить Джеймс. Но ладно, допустим, ну вот придет Стив к нему, вот с этим вот огромным шоколадным тортом, или парой стейков, и окажется, что звонком в дверь вытащил того из душа. Или из постели. Будет очень неловко и нелепо. Наверное, стоит сначала позвонить и договориться. И найти заранее пару легитимных оправданий, веских и взрослых ответов на ‘что ты здесь забыл?’. Стоит сначала как-то спросить, не будет ли Барнс вообще против. А если Стив придет, и вытащит его из постели, где он был не один... И он откроет дверь, полуголый, расслабленный, густо и тяжело пахнущий сексом, так, что даже если ты чуешь этот запах впервые, все равно мгновенно опознаешь, с яркими воспаленными губами и сытым взглядом потемневших глаз. Со следами чужих рук и губ на гладкой карамельной коже. С охренительной пачкой охренительных доказательств, что Стив — чужак. Засос на шее — куда уж весомее. У Роджерса, похоже, действительно, язва. И еще инфаркт. У него не может быть ни того ни другого, не может совсем, но он чуть не оседает на пол, прямо там, где стоял, посреди яркого супермаркета, с цветастой стойкой с орешками по левую руку, сбитый с ног такой чудовищной, раздирающей болью, что он едва может дышать. Потому что страшной силы спазмом сводит все внутренности, ребра гнет и сминает, от одной этой картинки, с фотографической четкостью представшей перед глазами — Барнса, которого касался кто-то другой, так, как всегда хотелось Стиву. Так, как Стив не касался никогда. Потому что нет, он не может вот так заявиться к Джеймсу на порог, ведь тот не звал его, не давал ему адрес, и вообще, в полном праве расценить такой вот ‘визит вежливости’ как вторжение. Как нападение, черт побери. Это Стив — не в праве. Тревожить Джеймса, приходить к нему без спроса, пытаться угадать, что тому нравится. Ревновать его. Потому что это ревность, а не язва, бродит в желудке кислотой, проплавляет дыры, отравляет кровь. И Стив чувствует себя ничтожным и слабым, и жадным, да, потому что Баки — это то, чего Стив всегда хотел для себя. Только для себя. Он не должен хотеть так Джеймса. Он не имеет права. Он не может даже понять, откуда взялось это желание, такое ослепительно-темное, такое порочное, в нем. Он яростен и он голоден. Но почему? Сейчас — с болезненной ясностью он понимает, как тогда, почти год назад понял, что Баки больше нет, что он хочет себе — Джеймса Барнса, полковника, Зимнего Солдата, убийцу. От коротко стриженной темноволосой макушки до кончиков пальцев умопомрачительно длинных ног — всего — и взгляд, который не легче, чем удар металлической рукой в лицо, и отглаженные, рафинированные улыбки, и нечеловеческую силу, и всю эту гнетущую ауру угрозы, когда при его появлении в воздухе начинает пахнуть озоном и льдом. Стив хочет себе все это. Сейчас, в этот момент — нездоровое убийственное прозрение — он не готов делить Джеймса ни с кем. Даже с его прошлым. /он все еще не имеет права/ Стив выползает из супермаркета, оставляя липкие, черные, как смола, следы своих мыслей на всем, что видит, и уезжает домой. Это непрошеное озарение пугает его до черта. И за него — стыдно. Когда он стоит в душе, в светлом, пахнущем можжевельником и вербеной, порядке собственной ванной, ему кажется, что в слив вода утекает черной, с жирными скользкими сгустками, похожими на сукровицу. Он знает, что внутри — все его органы измараны черным и липким — смолой, которой место в адском котле. Стиву — тоже, там же. Он никогда не чувствовал ничего подобного к Баки, спасибо, господи. Спасибо, что Баки не увидит теперь, во что Стив превратился. А чувствовать этот грязный голод к Зимнему Солдату — почти совсем не страшно, даже немного закономерно. Зимний Солдат наполнен тьмой до краев, она колышется, как дым, в прозрачных светлых глазах. Стив хочет видеть это напротив — зеркало для дыма. Он будет ждать, сколько нужно, тихо и смирно — он готов быть зеркалом. Он отдаст Джеймсу все, что тот захочет, нужно только дождаться, пока он попросит. Пока он придет — и потребует то, что принадлежит ему по праву. Потому что, как бы то ни было, у Барнса права на Стива — есть. Тихо и смирно ждать у Стива получается очень недолго. Барнс открывает дверь, не выглядя ни удивленным, ни затраханным, что невероятно радует. Он поджимает только угол рта и смотрит на незваного гостя, как на доказательство своей правоты. Стив готов расписаться в чем угодно, в чем Джеймс Барнс считает себя правым. Стив готов быть зеркалом и доказательством. Он готов быть уликой, он готов быть орудием убийства. Чем угодно, господи помилуй. Джеймс не говорит ничего, даже не спрашивает. Легко впускает в безликую квартиру и идет варить кофе, предоставляя Роджерсу самому разбираться с дверью, ботинками, вешалкой, совестью. — Надо же, все-таки ты носишь не только черный, — улыбается молча Стив Роджерс, расползаясь взглядом по широким плечам полковника Барнса. — Тебе идет этот цвет, — все так же молча думает Стив Роджерс, все там же находясь взглядом. — Мне казалось, ты не любил корицу,— без единого звука спрашивает Стив у барнсовой спины. Спина принадлежит совершенно точно не Баки Барнсу, и Стива немного коротит от диссонанса, хотя он был абсолютно уверен, что привык. Он хочет видеть следы своих зубов и пальцев на этой спине и он радуется, что Баки, его бруклинский, просвечивающий солнцем Баки, не видит его сейчас. Он почти радуется, что Баки нет. Он хочет разбить себе голову о стол, прямо здесь и сейчас, за мысли об этом. Его останавливает то, что Джеймсу придется иметь дело с уборкой и долгими разбирательствами. Его останавливает то, что он хочет Джеймса до судорог. Ему кажется, что Джеймс знает. Джеймс знает. Его губы жесткие и горчат от кофе. Он весь — жесткий и горький, как незрелый плод. Стив успевает подумать, что если бы подождал дольше, еще немного дал бы Джеймсу свободы от себя, он был бы слаще — был бы больше Баки. /не был бы/ Почему-то кажется, что Баки Барнс обязательно был бы сладким и нежным, и медовым, как карамельное яблоко. И это очень хорошо, что Джеймс больше похож на соль и железо, он похож на гарпун и якорную цепь, на броню ледокола. Он похож на смерть на Валькирии. Обмерзающий металл и лед в легких. Когда Джеймс целует его, горло Стива зарастает по стенкам колкой лидокаиновой морозью. Стив немного в панике: ему влажно-жарко от возбуждения, но он замерзает под джеймсовыми ладонями и это становится все больше похоже на его предыдущую смерть. На обе его предыдущие смерти. И он вздрагивает, и дергается, и перехватывает безжалостные барнсовы руки, и греет дыханием его горло, и тянется под абсурдно-мягкий голубой пуловер — ладонями к груди, поверх сердца, давит обеими, и целует, целует, не отрываясь прохладную нежную кожу, господи, гребаный боже, такую нежную, да откуда же, зачем мифическому киллеру такая нежная кожа на шее, куда так просто попасть пулей или ножом. Стиву кажется это охренительно неправильным и несправедливым. Он думает, что будь его воля он заковал бы Джеймса в доспех, как у Старка. Будь его воля, это не понадобилась бы вовсе. Его воли — нет. Он не может думать. На самом деле. У Джеймса Барнса мучительно горячий рот. Стив понимает это только когда Джеймс мокро целует его у сгиба бедра. Стиву кажется, что это было клеймо. У Джеймса быстрый и жаркий язык и очень жестокие глаза. У Джеймса идеальный контроль над малейшим движением пальцев обеих рук — одинаково сокрушающе бескомпромиссный. У Джеймса немыслимо гибкое тело и полное отсутствие даже намеков на смущение. И он до спазмирующей дрожи под легкими прекрасен в каждом своем движении. Стив возвращается в осознанную реальность с мыслью, что все-таки жалеет длинных волос Барнса. Под пальцами — мягкий влажный ежик, похожий на мех животного. Стив плывет в густом удовольствии, собирая в ладонь теплые остатки. В глазах Барнса лениво колышется темнота. Зеркало трескается, множа в осколках деформированное отражение. Стив просыпается за столом в собственном кабинете, с удивлением улавливая боль в шее и пояснице. Стив просыпается за столом в собственном кабинете и отчаянно старается не завыть.