War of hearts / Война сердец

      Очевидно, что ему удается все-таки заснуть, потому что он как минимум потом проснулся посреди ночи от того, что кто-то очень горячий и беспокойный мечется под боком.              Всего пары секунд хватило уставшему и взбудораженному мозгу понять, что это Галф, и тому стало хуже. Мью с трудом соображает, что делать в такой ситуации, но вспоминает, что делала его мама с ним, когда он болел. Поэтому осторожно снимает с себя обвившие его руки-лианы и выползает из постели, чтобы кое-как дойти до ванной и найти там волшебные средства: тазик и полотенце.              Галф тогда сказал, что человеческие лекарства ему не помогут, но жар-то как-то надо попробовать снять. Поэтому холодная вода — в тазик, полотенце — в руки, а Мью — к изголовью кровати, чтобы протирать прохладной влажной тканью горящее лихорадкой лицо.              И тело.              Потому что площадь для обработки на лице и шее кончается очень быстро, а вот жар все продолжает сжигать его соседа изнутри. Ему, конечно, неловко раздевать “пациента” без его на то согласия, но что уж поделаешь…       И вообще: Мью видел его полностью обнаженным тогда на поляне, в первый раз.       И что он там не видел, уж простите за тавтологию.              Он замирает, пораженный в очередной раз какой-то странной, почти нереальной хрупкостью этих тонких рук, изгибом талии и изящной линией ключицы, по которой хочется провести пальцем и убедиться, что можно пораниться от ее остроты. Мью растерянно держит в руках майку, что только что еле стянул с мечущегося в лихорадке тела, но которое с готовностью выгибается, стоит только полотенцу коснуться нежной кожи груди и спуститься чуть ниже на приятный мягкий животик.              Про “еще ниже” Мью отказывается думать, потому что раскинувшиеся перед ним шоколадные бедра в коротких шортах и так почти не оставляют простора воображению. А его рука ощутимо дрожит, когда протирает выступившую испарину и на них тоже.              Но Галфу словно мало всего этого: парень стонет и извивается на уже влажной от пота постели, словно ищет чего-то, но не находит. Менять постельное белье сейчас точно не время, поэтому Мью принимает самое простое решение: перенести на свою кровать. Он отставляет в сторону таз, чтобы случайно не наступить на него в темноте, и садится на кровать.              Вот сейчас — самое сложное: как-то поднять Галфа. Тот явно не в состоянии уцепиться за его шею и повиснуть на спине, как они проворачивали это ранее, поэтому остается только один вариант.              Мью перекидывает руки парня через свою шею, а ноги — через свои бедра, чтобы подхватить Галфа под колени и поднять. Он снова удивляется той силе, что бурлит в его нетренированном теле, потому что такое ощущение, что его сосед вообще ничего не весит. Поэтому для него не составляет трудов перенести парня на свою постель, аккуратно туда уложить и потянуться, чтобы накрыть того одеялом и пойти убирать…              Но Галф оказывается против.              Тот словно задыхается, а Мью — кислород, в котором парень так нуждается, потому что льнет совершенно отчаянно, так и не приходя в сознание. Ладони скользят по его рукам совершенно беспорядочно, а горячий лоб прижимается к его шее.              На него неожиданно снисходит озарение: Галф не просто так тогда раздевался в лесу. И теперь не просто так старается дотронуться до обнаженной кожи руками и вообще любой частью тела. Нельзя сказать, что эта мысль его сильно радует, скорее — заставляет напрячься.              Мью прислушивается к себе, но не улавливает какого-то страха или отвращения. Он просто хочет помочь тому, что был к нему добр — и всего-то. Поэтому он шепчет, не уверенный, что его услышат:              — Я сейчас, отпусти меня на минутку.              Галф что-то протестующе мычит, когда он отодвигается, чтобы снять с себя футболку, в которой ходил в лес и в которой потом сразу завалился спать. Затем зависает на несколько безумно длинных секунд, но все же стягивает с себя шорты, оставаясь в одном нижнем белье.              И делает то же самое с Галфом.              Это дико, невероятно странно, но он со странной готовностью скользит в эти жаждущие его тела объятия, потому что до безумия приятно, когда в тебе кто-то нуждается так сильно. Галф не может себя контролировать в забытье, поэтому совершенно не сдерживается, когда удовлетворенно стонет.              Когда кожа к коже.       Когда их дыхание настолько рядом, что почти смешивается.       Когда руки и ноги переплетаются, словно древние деревья своими корнями.       Когда кожа Галфа снова начинает мерцать в темноте, но в этот раз нельзя списать на эффект лунного света — тот светится сам по себе.              И это не пугает — это восхищает до дрожи в руках, которые сейчас пытаются удержать этого серебряного мальчика, что столь жаден до него сейчас. Это волшебно, красиво и… неожиданно эротично, когда в твоих руках находится такое сказочное великолепие.              Наверное поэтому он не может сдержать свои странные порывы, когда Галф буквально укладывается на его сверху, обвивая руками и прижимаясь бедрами к его собственным. Мью поднимает руку, чтобы убрать с высокого лба влажный локон, и не может ее контролировать, потому что кончики пальцев скользят по виску, убирая капельки пота, которые почему-то хочется попробовать на вкус, на острую скулу. А затем — еще чуть ниже, чтобы окаймить это идеальное лицо, пока большой палец касается приоткрытых из-за жара губ.              Он вздрагивает, когда рукой чувствует слова:              — Еще, хочу еще.              — Что — еще? — Он даже не уверен, что сказал это вслух.              — Дотронься так еще, мне это надо.              Галф все еще лежит, уткнувшись лицом в его обнаженную грудь, которую тот волнует своим горячим прерывистым дыханием, но рука повинуется этой безумной в своей невинной порочности просьбе. Мью не уверен, что у него самого нет температуры, потому что изнутри словно разгорается сильный жар, но он продолжает делать то, о чем его попросили: осторожно проходится по бархатным губам, золотой коже лица, шеи. Плечи тоже заслуживают своего внимания — как и линия ключицы, о которую он все-таки не порезался.              Потом пробежаться пальцами по тонким косточкам руки — перед тем, как устремить жадную ладонь на спину, которая с такой готовностью вибрирует под его рукой. Он проглаживает каждый выступающий позвонок, почти надрывающие кожу лопатки, чтобы затем успокоиться на пояснице, что дрожит и выгибается под его касаниями.              И из-за чего он прижимается еще сильнее к бедрам Галфа.       А точнее, Галф к нему.       Заставляя чувствовать то, чего быть не должно.              Жар в его венах не дает внятно ответить на вопрос: это вообще нормально вот так реагировать на объятия этого мальчика? На то, с каким жаром, с какой готовностью тот извивается на нем? Мью на самом деле сильно растерян, но решает все списать на болезненное состояние: невозможно контролировать реакцию своего тела, когда тебя сжигает лихорадка.              Поэтому он оставляет левую руку на с готовностью выгибающейся талии, а правую запускает в спутанную ночь волос:              — Галф, попытайся заснуть — утром тебе будет легче.              — Нет, не Галф, — потрескавшиеся губы протестуют, а сонные глаза пытаются открыться в минуту прояснения сознания.              — А как? — Он теряется, потому что к такому повороту не был готов. — Это не твое имя?              — Мое, но для посторонних. Мама, когда я болел, звала меня Кана.              — Кана… — Мью прокатывает это имя на языке и делает вывод, что оно такое же нежное и удивительное, как и этот мальчик. — Мне нравится. Кана.              — Когда ты так меня зовешь, я не могу тебе отказать, — Галф-Кана гладит его своими тонкими пальцами по груди, словно все еще не насытил свой тактильный голод. — Это опасно, что я тебе его сказал.              — Но мне ничего от тебя не нужно, — Мью улыбается, потому что единственное его желание сейчас — чтобы жар, сжирающий их обоих, спал.              — Все вы так сначала говорите, — голос парня уже совсем слабый, ресницы неподвижно лежат на сияющей этой ночью коже щек.              — Спи, Кана — это мое желание. Сможешь выполнить?              Странное счастье-комочек поселяется в его груди, когда он слышит:              — Смогу… Я уже сплю. Тебе так легко угодить, мастер.              Мастер? Что-то новенькое, так его еще никто не называл. К тому же, Мью слишком устал этой ночью, чтобы начать обдумывать их новые прозвища.              Мастер и Кана.              Что же, это настолько странно, насколько вся эта ситуация в целом, когда он за несколько дней прошел стадию от “боюсь этого мальчика” до “боюсь за него”.       И до “я ему нужен”.              В очередной раз за ночь Мью засыпает, надеясь, что утро даст ответы на вопросы, коих у него бесчисленное количество.