Твои планеты

      Когда он открывает глаза, в комнате почти так же темно, как было. Чуть сориентировавшись во времени, он понимает, что проспал больше четырнадцати часов, и что сейчас вечер. Колен Рыжего больше нет под головой, а его самого нет в комнате. Нет. Сознание молниеносно заволакивает страхом, тем, который родом из самых кошмарных его снов, - и все вокруг снимается с места. Реальность падает с ржавого крюка, на котором еле-еле держалась до настоящего момента, заваливается вбок вместе с Чэном, когда тот подрывается с места. Нет Рыжего в комнате. Нет его в квартире? Нет его в жизни? Слишком тихо и никаких вещей. Никакого жёлтого рюкзака, телефона с трещинкой в углу, одежды оттенков гуммигут, охра и мандариновый - все приснилось? Набредилось больной башкой. Ничего нет? Свет не горит нигде. Не было прекрасных рук, укладывающих на себя, вынимающих боль так осторожно и без остатка. Бедный, бедный Хэ, как же тебе нездоровится. Да, мышка, как ты была права. Весело тебе? Чэна швыряет в коридор и там его растаскивает по новой - в соседней комнате тоже нет никого, только одеяло на постели сбито к стене. Он не сразу понимает, что это значит, пока все-таки не распознаёт очертания тела, укрытого этим одеялом с головой... Гуаньшань здесь. В одном с ним мире. Схватившись за косяк, он с трудом переводит дыхание и ждет пока все вокруг перестанет трястись и шататься, включая его самого. Он вообще не помнит, чтобы когда-нибудь приходилось испытывать подобное, чтобы его когда-нибудь так ебашило чем-то почти до отключки. Чэн, Чэээээн, ты чего, с такими симптомами давно пора наведаться к психиатру, скушать полезных лекарств. Пора прекращать это, на самом деле. Поэтому он берет и делает то, что сейчас вполне в его силах. С трудом отталкивается от стены и делает шаг, держась за нее, идет на кухню, включает чайник. Размешивает вилкой в маленькой белой миске омлет. Человек, сдавший Чэну на неопределенный срок одну из своих квартир, не спрашивает лишнего, просто предоставляет ему жилье в любом нужном городе и незаметно заботится о том, чтобы проживающий был обеспечен всем необходимым. Так что, пора признать, что нет никакого преследования, раз скрываешься ты в мегаполисе с комфортом, а не по придорожным мотелям между небольших населенных пунктов. Пора признать, что это "безопасность и конспирация уровня "бог". Чэн прислушивается к себе и не обнаруживает так часто преследующего его по вечерам беспокойства, неясного предчувствия с мучительным ожиданием чего-то фатального. Когда это началось?.. Чувство смены времени суток, как и времен года, кажется, всегда было гнетущим. В любом случае, он нашел способ обходить это изматывающее ощущение, запутывать самого себя, сместил свое утро ближе вечеру, и стало лучше. Вот так и сейчас. Частичка привычного образа жизни - завтрак в любое время, когда бы ни проснулся, возвращает некоторое спокойствие. - Значит, ты и повар неебаться какой? Хриплый ото сна голос Гуаньшаня застает врасплох. Ведь не прошло и десяти минут с того момента, как Чэн чуть не сдох от ужаса осознания, что его не существует в одной с ним вселенной. А сейчас он только-только окончательно очухался после того, как почти успел принять эту мысль, буквально через минуту уже убедившись в обратном. Чэн, прямо скажем, не привык к таким стремительно сменяющимся сильным чувствам, что выбивают и так непрочную почву из-под его ног. - Ну, наверняка не такой хороший, как ты, - Чэн оборачивается, чтобы рассмотреть его. Шань строит на это скептическую гримасу, мол, ну охуеть комплимент. Штанины его спортивок сползли на пятки, закрыли пол ступни. А значит, спустились низко на бедра, но под длинной майкой, жаль, не видно. - Может ещё какие скрытые таланты у тебя имеются? - он расслабленно стекает на стул, широко развалив колени. Подхватывает со столешницы самый большой грейпфрут из четырех имеющихся, перекатывает его с ладони на ладонь. Того вчерашнего неожиданно отзывчивого Шаня как и не бывало - на его месте снова дерзкий уличный типок сам себе на уме. Со взглядом из-под нахмуренных бровей, таким же, какой Чэн ловил в зеркале заднего вида почти всю дорогу сюда. И у Чэна возникает потребность ответить как-нибудь под стать его тону. Поверь, - да. И ты об этом непременно узнаешь. Ещё пара подобных фраз, и, возможно, узнаешь прямо сейчас. - Не думал, что ты умеешь готовить, - продолжает тему Мо, по-свойски берет нож и, подкинув грейпфрут пару раз вверх как мячик, принимается срезать с него кожуру вместе с альбедо. Чтобы ничто не мешало ему наблюдать за мальчишкой, Чэн отставляет миску с вилкой в сторону. Подавляет в себе желание предостеречь, чтобы был осторожнее. Наверное, это было бы глупо, ведь Рыжий ежедневно связан с готовкой и умеет обращаться с острыми предметами. Руки его ловко и быстро срезают непрерывную оранжевую ленту, аккуратно очищают фрукт от плотно прилегающей белой пленки, подцепив ту лезвием, ни разу не повредив налитую мякоть. - Почему же, по-твоему, я должен быть так жестоко обделённым этим навыком? - Чэн прислоняется к тумбе, настраиваясь на увлекательное продолжение. - Знаешь, не складывается в голове твой образ с суетой у плиты. Очевидно же, блять, у тебя есть специальный человек для каждой твоей прихоти, - он жестом указывает на еду на столе, имея ввиду, что не Хэ же за ней сбегал. - Тогда для какой прихоти ты?.. Это намеренная провокация на которую Рыжий успешно покупается - моментально цепенеет. Сжимает рукоятку ножа, что кажется сейчас захрустят сухожилия. И Хэ впитывает каждую его эмоцию, смотрит на него, как высокохудожественную экспрессию, как на стихию - концентрирующийся смерч или шаровую молнию. Убьет или нет? Борцовка на несколько размеров больше висит на нем как на вешалке, - как славно она затрещит, когда он намотает ее на руку покрепче, притягивая к себе, чтобы перехватить ладонью за шею, прижаться лбом ко лбу, чтобы... Произнести его имя? Просьбу? Прошу, Шань, ярче. - Мне, блять, ниче не стоит заявить на тебя. Вот прям сейчас, - поднимает потемневший взгляд. - Я могу. - Да, Шань, ты правда можешь. Теперь ты можешь так много. Выбери же скорее, что тебе по душе. Будь жестоким или добрым создателем этого нового мира. Только прошу, давай не терять больше ни минуты. Атмосфера небольшой кухни накаляется за считанные минуты. Рыжий смотрит вызывающе, и Чэн вечность готов провести под этим взглядом. Прямым, раздраженным, жгучим. Как же сильно он скучал по этому, как долго не испытывал интереса и волнения, привычный к совсем другим - заигрывающим, заискивающим взглядам. Рыжий ест с ножа. Кромсает грейпфрут как придется, сдавливая. Горько-сладкое брызжет во все стороны, льется по пальцам и на стол из нарочно неаккуратно распоротого темно-розового бока. И сердце у Хэ отрывается и падает в ледяную яму, когда Шань слизывает с ножа цитрусовый сок. На ощупь обхватывает губами лезвие, поперек, острым краем к языку. Чэн в одно мгновение оказывается рядом, перехватывает его руку, так опасно держащую нож близко к лицу, и тот с грохотом валится на стол в чуть розовую мутноватую лужу к кожуре. Мокрая рука сжимается в кулак. - Это ты мне скажи зачем я тут! - Шань запоздало реагирует на подначку. Старается говорить спокойно, но дрожит от негодования. - Я хочу уйти. Выйти отсюда хотя бы погулять. Понял? Я сейчас оденусь и пойду на улицу. Только попробуй не пустить... На тыльной стороне его ладони, на плечах и на носу у него редкие песчинки веснушек. Хэ смотрит на его губы и они такие же как и были - нежная верхняя и истерзанная нижняя, и он знает, от цитрусового эфира их теперь покалывает, печет все ранки и уголки рта. От него пахнет не успевшим остыть сном, теплотой постели и чистых простыней. Не встретив сопротивления, Рыжий без труда освобождает руку и толкает Чэна в плечо. Но Чэн как непоколебимая скала, - только незаметно шаг за шагом оттесняет его в сторону окна. Несмотря на то, что это тут он потенциальная угроза, ему придется собрать разрозненные догадки, опасения и предположения - и озвучить их, объяснить свои действия по-человечески. Бессмысленно откладывать это, поэтому он начинает прямо сейчас: - Папаша Лань Ян готов выполнить любой ее каприз. Всегда так делал. А с тех пор как ее прококаиненный и проспиртованный мозг стало коротить больше, чем обычно - хоть звезду с неба. Чтобы ты понимал: она узнала о тебе, и я не представляю, что может ей прийти в голову, чего она может пожелать. Не думаю, что из-за того, что я важен и ценен для нее. У нее все просто ради развлечения. Поэтому я жду любой изощренной пакости с ее стороны. - То есть, ты боишься свою девчонку, я правильно понял? - Шань отступает назад, обтирая подсыхающие липкие ладони об треники. - За себя мне никогда не было страшно. Но теперь есть ты. И выходит так, что ты смог бы жить как жил, не подойди я к тебе тогда. Но случайности... стечения обстоятельств, - последнее Чэн говорит так тихо и слова его неожиданно глушит залп фейерверка с улицы. Мо дергается от окна, снова оказываясь ближе к Чэну, стоит теперь вполоборота, глядя на распадающиеся в небе пучки хитрых фигурных огней: - Зачем ты вообще с ней связался? Ты не знал кто она и какая? Из окон старенькой по меркам Шэньчжэня двушки всего на девятом этаже можно видеть не только верхушки деревьев, но и даже отдыхающих в парке неподалеку, что не выглядят привычными движущимся точками. Какой-то праздник? Скорее, здесь всегда есть повод для него. - Когда-то отцовская фирма представляла интерес для ее отца. Мы знакомы с Лань еще с тех пор, уже много лет. И однажды она показалась неплохим вариантом. Честно, мне было слишком все равно на тот момент, - отзывается, наконец, Чэн. - Вряд ли это такая многоходовочка по отжиманию того, что осталось, - слишком накладно распыляться. Так что, вероятное осуществление каких-либо угроз может быть только по ее инициативе. Простое самолюбие и искаженное восприятие реальности. И папа не откажет. Он не ждет ответа, просто был бы счастлив, если бы его слова внесли хоть немного ясности между ними. Рыжий топчется рядом, в небольшом пространстве между стеной около окна и никуда не собирающимся отодвигаться Хэ Чэном, смотрит на него нечитаемым взглядом. И определенно, Хэ, ты выиграл, плюс сто к нездоровому интересу к тебе, к твоим исколотым дорогам, по тому как руки у Рыжего так и чешутся потрогать тебя снова, несмотря на то, что пять минут назад он готов был драться насмерть. Но ты же не посмеешь его в этом уличить - сразу перестанет, поэтому ухмыляйся себе легонько, молчи и наслаждайся. - Пойдем на улицу, - снова просит Мо враз севшим голосом, когда от нахождения рядом подступает если не эпизод клаустрофобии, то безудержный порыв оттолкнуть эту гематитовую гору, наорать, и не потому что неприятно чувствовать его так близко. Совсем наоборот. И Чэн не смеет отказать. Теперь уже - ни в чем. *** Пока Гуаньшань копается в немногочисленных шмотках, пока уходит в ванную и, закрывшись на щеколду, шумит там водой, Чэн решает на минуточку прилечь. Едва он закрывает глаза, перед ним тут же изгибается медленная серая река под низким недвижимым небом. Как всегда, не видно ни конца ни края этой степи, нет ориентиров, только мягкая почва под ногами. Следы от его босых ступней наполняет мутная речная вода. А на пологом берегу, запутавшись в пожухлой траве и желтых водорослях сидит Лань. Заметив его, она сразу улыбается. Скалит мелкие острые рыбьи зубки. Губы ее темны не от любимой фиолетовой помады. Она мертва. Хэ пытается отпрянуть и падает назад. Падает, зная, что увязать ему сейчас в этой стылой жиже без шанса на спасение; падает на постель. Вечер он начинает так же, как и свое вчерашнее утро - смотрит на занятого своими нехитрыми делами Гуаньшаня, только лежит он теперь чуть подальше, на кровати. Замечает, как тот украдкой, не зная, что на него смотрят, трогает когда-то аккуратно сложенные Чэновы вещи, свисающие теперь как придется из его спортивной сумки. Просто прикасается вскользь, пробуя ткань на ощупь. Манжет шелковой рубашки, рукав футболки. - Можешь взять, что тебе понравится. Рыжий вскидывается, но руку не отдергивает. Недоверчиво прищуривается, и происходит нечто поистине достойное сравнения с редчайшими природными явлениями - на обычно хмуром или отстраненном лице проблескивает легкая, едва заметная улыбка. Чэну хочется приложить руку к груди, к переполняющемуся щемящему сердцу, как бы комично это не выглядело, - ох, Шань, в самое, сука, сердце, что ж ты делаешь; навсегда запечатлеть это чудо. - Че, прям можно? - Прям можно. Он готов потерять все, отдать целиком всю свою жизнь, так не вовремя и некстати пересекшуюся с его, только бы сохранить пацана в безопасности и комфорте, не то что дать погонять одежку. А он и правда вытягивает из сумки легкие Чэновы брюки со стрелками, и примеряет их, даже нисколько не замешкавшись прежде чем снять свои джинсы. Быстро и не глядя подворачивает каждую штанину несколько раз, и те оказываются чуть выше, чем нужно, - видны его голые щиколотки, от которых Чэн не может отвести взгляда. Короткие носки заканчиваются точно под многострадальными косточками, убитые кроссовки странно сочетаются с дорогой тканью штанов, которые вот-вот грозятся свалиться с него. Резким движением Шань встряхивает льняную белую футболку и ныряет в нее, утопая. Висит она на нем еще больше, чем его борцовка, но он тут же заправляет ее под пояс брюк и затягивается ремнем потуже, выдернув его из-под всех вещей. - Бля, ну как? Выгляжу как дебил или сойдет? - не то чтобы ему сильно было дело до внешнего вида или чьего-то мнения о нем, - просто развлекается. Непривычно усмехнувшись, смотрится в зеркало на двери шкафа на свое одетое иначе, чем обычно - светлее и легче - отражение. Тот, кого он приглашает оценить свой новый прикид, уже плавно поднялся неслышно сделал шаг в его сторону. Еще одно движение... и он схватит его и, повалив на кровать, поцелует, наконец-то, не дающую ему покоя сбитую костяшку, отлепив один из пластырей в веселую гусеничку, которых щедро про запас дала ему Мими. Вслед за кроссовками, Чэн стягивает с него оба носка, отбрасывая их на пол, и рука скользом вверх по голени поднимает брючину, чтобы целовать эти тонкие щиколотки. Мелкие ссадинки так четко ощущаются под языком, каждая из них. Хэ нависает над ним, и от того, как мягко и бескомпромиссно губы покрывают поцелуями его ноги, Мо не может пошевелиться, только хватается за одеяло от неожиданности и таращится на происходящее. Побыв в напряжении несколько секунд, Рыжий роняет голову на подушку. Не издает ни звука. И Чэн поднимает глаза удостовериться, что правильно понял эту тишину - тот молчит, закусив нижнюю губу, и упрямо смотрит. Без гнева, но внимательно следя за его действиями. Дотрагивается вдруг кончиками пальцев до правой руки Хэ - и Чэн сразу пододвигается ближе, крепко прижимается между разведенных колен. От каждого залпа фейерверка снаружи пацан слегка вздрагивает, ровно как и от его прикосновений. Даже через одежду, в которой Шань смотрится неожиданно волнующе, по-летнему, и располагает к тому, чтобы продолжить беспрепятственно гладить его. - Я понял, слова "оберегать" и "трахнуть" у тебя из одного этимологического ряда, - с легким пренебрежением в полуулыбке Рыжий дергает губой, влажно блеснув верхними резцами. Чэн склоняется к его лицу, чтобы выдохнуть ответ ему прямо в губы, одновременно подтянув под себя за бедра одним сильным движением. И почти стонет от злого ответного поцелуя, от ощущения ног, сжавших бока, скрестившихся на пояснице, рук на своих плечах - и обнимает сильнее, подхватив под спину. Настолько ты становишься уязвим, когда понимаешь, что кто-то может разрушить или исцелить тебя одной фразой? Одним прикосновением. Взглядом. Как сильно ты становишься уязвим? Но Чэн не хочет этого менять, он согласен. Он целует гладкую шею, влажную яремную впадинку, бархатистые мочки ушей, царапая язык об острые штырьки сережек-гвоздиков. Собирая на его животе тонкий лен складками, вытягивает его из-под ремня, чтобы прикоснуться ладонями к горячей коже. Сам Шань целует его запальчиво, коротко, либо дразняще глубоко, резко отрываясь от его рта, заставляя ловить себя, чтобы продолжить; откидывая каждый раз голову на постель, каждый раз глядя в глаза. Хэ знает, что тот делает - намеренно дергает за усы обманчиво спокойную сонную пантеру. Хэ видит это наглое "И че? И че ты мне сделаешь за это?" приподнимая его за плечи, чтобы с особой тщательностью поцеловать те места, от прикосновения языком к которым упрямый Рыжий все-таки закатывает глаза. Чэн рывком усаживает его на себя, стискивая в объятьях, облизывая ключицы и горло по кадыку, вверх до мягкой ямки под челюстью, надавливая там, вынуждая снова вздрагивать и отзываться. И когда его руки крепко зарываются в черные волосы, пропуская сквозь пальцы текучие шелковые пряди, Чэн отстраняет его от себя, взяв ладонью за шею, сжимая чуть сильнее, чем это было бы зачем-то нужно - намеренно. Рассматривает пылающее пятнами его лицо, прозрачные ресницы, раскрывшиеся во вдохе губы. - Выбирай. Идем гулять, как ты хотел, или не идем сейчас уже никуда. Но он мог бы и не спрашивать, Рыжий вряд ли сейчас осознает смысл сказанного. *** То, как не комфортно ему находиться в толпе - отдельная история. Но если нужно, он может потерпеть и абстрагироваться, в конце концов. Среди множества людей тоже перестаешь быть заметным, хоть ему и привычнее "высоко сижу, далеко гляжу". Никогда бы он не сунулся из дома в разгар какого-либо народного гуляния. Сейчас же причина только одна - один вспыльчивый бесстрашный и добрый пацан. А еще, где-то дальше, в глубине парка ждут его пока еще цветущие яблоневые деревья. Шань, не желая идти рядом, оказывается впереди на несколько шагов и на секунду Чэн теряет его из виду. Белая футболка, в которой он решил остаться, буквально на мгновение скрывается за чьими-то спинами. И все беспокойство, терзавшее Хэ Чэна прежде оказывается зазря. Оказывается бессмысленной ложной тревогой. Оно не смогло предупредить его об опасности даже тогда, когда он был готов ней, параноидно ожидая ее каждую минуту. Когда в броуновском движении праздной толпы кто-то резко вскрикивает, Чэн молнией бросается вперед. Люди рядом растерянно оглядываются по сторонам, кто-то взволнованно указывает в одну сторону, кто-то в противоположную. Шань находится тут же, стоит, чуть присогнувшись, будто ему вдруг закололо в боку. Чэн хватает его за плечо, разворачивая к себе, и тот отнимает ладонь от ребер. Мокрую ладонь, - и первое, что думается, - где успел так разодрать и обо что? Но ведь он же магнит для всех оказий, несчастных случаев, так что, не удивительно. - Вот блять... Чэн, - выдыхает Шань и смотрит непонимающе, позволяя подтащить себя ближе, - зато мы теперь точно знаем, что кукушка сдохла не у тебя, а у твоей Лань. И улыбается, снова зажимая стремительно расползающееся алое пятно на футболке с чужого плеча, в тот мучительный миг, пока Чэн бесконечно пытается дотянутся до небольшого продольного разреза на ткани, тонкого пореза на молочной коже за нею.