My night routine

Самым любимым занятием Джонни, помимо пьянок, съемок и гулянок, было спать. И готовиться ко сну. О, да, та самая стереотипная ночная рутина: хорошенько вымыться, чтобы пропахнуть всеми видами скал (мужской гель для душа ведь), побриться, нанести маску на лицо, потому что количество морщин как-то настораживает — все это ему по кайфу. Только если он не безбожно пьян. Но трезвый Джонни обязательно торчал в ванной сорок минут, час, а то и больше. Смотрел в стену, рисовал на мокрой плитке какие-то узоры, которые все равно не видно, ковырялся в телефоне, стараясь его не уронить в горы пены… Потом он влезал в какую-нибудь старую растянутую футболку, иногда, если было желание, дополнял образ хотя бы шортами, а не просто щеголял в белье; вешал полотенце на крючок и покидал комнату, чувствуя себя на все двести. Кенши же был каким-то более… ну… не так он себя вел. После всего того, что произошло во Внешнем мире, он стал решать дела со своим кланом. По телефону, в основном: без Сенто он почти ничего не мог, а с оружием в аэропорт его не пустили бы при всем желании. Приходилось иной раз умолять Лю Кана перетаскивать его в Японию и обратно. В Штаты. Где он почему-то и остался. Ну, как «почему-то»: «потому-то» начало вырисовываться еще в самом начале, крутанулось после выходки Милины и по итогу превратилось в рисунок с домиком, цветочками, солнышком в углу и двумя мужиками, держущимися за ручки. Входя в просторную спальню, Джонни обычно находил Кенши, занимавшего левую половину кровати. Тот готовился ко сну первым и без всяких излишеств, надевал пижаму из рубашки и штанов, ложился на бок и отрубался, приняв позу эмбриона. Руки он сгибал в локтях и клал их на подушку, как если бы хотел спрятать свои лицо и пустые глазницы. Врачи говорили какое-то время обрабатывать раны, чтобы не было инфекции, потому ночью он ложился с повязкой. Не красной лентой, а именно медицинской повязкой, призванной успокоить воспаленную кожу и мышцы, которые были задеты острыми лезвиями. Кенши поделился, что чувствовал, будто они достали до другой стороны головы и уперлись в череп. Добавил, что это было очень, очень больно, и только от шока он тогда не кричал все время до потери сознания и в лаборатории Шань Цзуна, хотя нестерпимо хотел. Но так он старался не поднимать тему своей слепоты. Стыдился, хотя, вон, Сенто теперь — не просто обычный меч с богатой историей. Овладеть его силой прямо на поле боя — большое везение, и многим после, в усыпанном зеленью дворе виллы, Кенши оттачивал удары, пока Джонни смотрел. Он говорил, что от телекинеза у него поначалу болела голова, но оно того явно стоило: оружие резво, оставляя за собой голубоватый след в воздухе, рывками двигалось вперед и туда-сюда по желанию хозяина, а пару дней назад в рамках тренировки моментально пронзило яблоко, специально оставленное на ступеньках, что вели в дом. Джонни выключил свет. Огни от фонарей и вилл по соседству проникали в комнату через тонкую полоску свободного пространства между двумя шторами почти до пола, и он ухмыльнулся, когда, нажимая на выключатель, заметил Сенто на тумбочке. По обычаю Джонни ложился рядом, со спины. Минут пять-десять проводил в телефоне, откладывал его в сторону и поворачивался на бок. В такие моменты Кенши уже крепко спал, и Джонни не упускал возможности придвинуться к нему ближе, уткнуться лбом между лопаток, переплетя свои ноги с его, или просто переползти на его подушку. Как бы его сожитель ни пытался отстраниться ночью, наутро они почти всегда просыпались лицом к лицу. Однажды Кенши на слепую, без меча, потерся своим носом о нос Джонни, спросонья выдал что-то на японском и отправился видеть сны дальше. Забавно было. Джонни улегся поудобнее и положил свою руку — тоже один из его ритуалов на ночь — Кенши на талию. Тот крепкий, мускулистый, но пижама в светлую полоску прятала его мышцы и целую карту татуировок, делала его более компактным и угловатым. А еще у него необычные на ощупь волосы на голове: жестковатые, черные-черные, к которым рука то и дело так и тянется, но нельзя. Не сейчас. Джонни хмыкнул, прикрыв глаза. Недавно, когда во время перерыва его гримировали для съемок очередного дубля очередной батальной сцены для нового фильма, он наткнулся на интересную статью. В ней рассказывалось про сны, и это было чем-то наподобие десяти «захватывающих дух» фактов. Среди прочего там написано о том, что слепые чаще видят кошмары и, о, это абсолютная правда. Кенши нередко снились кошмары. Может, о том, как он лишался глаз, или том, как его убивали на поле боя — он не рассказывал, а если и говорил, то на японском. Во сне. Бормотал что-то, вертелся, цеплялся пальцами за простыню и пытался нащупать Джонни, ощущая тепло его тела рядом; придвигался, сжимал плечи и затихал. Тогда-то и предоставлялась возможность погладить его по голове. В той статье также рассказывали, что людям обычно снятся кошмары из-за того, что им холодно, и Джонни, также руководствуясь своим мысленным списком дел, которые следует выполнить перед сном, подтыкал Кенши одеяло, заворачивал его в мягкую ткань так, как иной раз даже маленьким детям не делают. Или буррито, похожее на то, что они вместе вчера съели, когда заказали доставку. Его приличным слоем обернули в лепешку, но было вкусно. Джонни коротко зевнул, понимая, что потихоньку засыпает. Мысли перед сном — тоже часть его рутины: перед тем, как с концами закрыть глаза в ожидании нового загруженного дня, он думал о себе, работе, о том, как провел время. И о Кенши думал. Много, может, даже чересчур много, но это — важная составляющая его планов на ночь. Рядом с Кенши он менялся, становился более ответственным и старался поменьше включать режим придурка. Ему это нравилось. И Кенши тоже нравился. Впрочем, об этом Джонни, с улыбкой вдыхая легкий запах кондиционера для белья, подумает еще раз завтра: ночная рутина на то и рутина, как-никак.