усложнение

Чимин думает, что он сложный до охуения: сложное прошлое, сложное будущее, сложные эмоции, чувства, мотивы, даже специальность сложная со сложными задачами. Копаться в нем, чтобы понять, придется глубоко и слишком долго, чтобы кто-то на это решился. Чимин думает, никто его не поймет. Даже то, о чем он говорит. У него кроме математики – все самые неподъемные теории и концепции в голове, он рассуждает о Вселенной и человеке, о Боге и материи, говорит сам с собой и своими суккулентами: редкий вид, трудно выговариваемые названия. Юнги говорит однажды, что ему надо расслабиться и перестать ходить с каменным лицом и пустыми глазами, «слишком сложные щи» говорит он, и Чимин не разговаривает с ним трое суток. Он не думает, что он гений, совсем нет. Гении – креативное мышление, быстрое реагирование, бесконечный поток энергии, смелость. У Чимина ничего этого нет, он строит свою личность на своей непонятности, мнит себя олимпиадной задачкой. Не ищет того, кто его решит – понимает, что такого человека не существует, и в восторге от этого. Чонгук врывается с ноги в его квартиру в буквальном смысле, таща на плече полумертвого Тэхена, скидывает его на пол и глухим голосом просит пить. Чимин не присматривается: отмечает total black и огромные глазищи, цепь на штанах, и этого ему достаточно, сегодня его беспокоит только научное обоснование осознанных снов и состояние Тэхена. Он заносит пьяного соседа в спальню, приносит кружку с водой, жмет руку и представляется; Чонгук благодарит и представляется тоже. Оглядывает с ног до головы и кидает «еще увидимся», когда уходит. Чонгук, вообще-то, Тэхена видит впервые в жизни в тот момент, когда тот падает рядом с ним в курилке, не выдержав давление егермейстера на стенки желудка. Обычно он сам таким не занимается, максимум, вызывает такси и помогает дойти до машины, но тут – что-то щелкнуло, инстинкты, судьба – он доезжает с ним и доводит до квартиры, и уже там о своем решении ни разу не жалеет. От Чимина («Чимин» сказано глухо и с придыханием, и пожата маленькая ладошка, и катятся по спине вниз горящие угли) пахнет теплом и собранностью, целостностью, и еще молоком. Чонгук не жалеет, что сунул Тэхену в карман записку со своим номером и именем, на всякий случай. Следующие несколько дней он молится, чтобы тот позвонил. Они видятся, конечно, еще и еще: у Тэхена обостренное чувство благодарности, так что он очень хочет отдать за Чонгука жизнь. Чонгуку его жизнь не надо – своя не очень, за то надо приглашений на тусовки и бесплатные билеты на концерты, а Тэхена знают все, и он – всех, ему совсем несложно. Чимин всегда рядом: Тэхен с ним носится как с писаной торбой. Почти всегда они втроем, но только физически; у Чимина все еще отсутствующий взгляд и каменное лицо. Чонгук смотрит на него и думает о недоступности, о неприступных скалах, заповедных местах. Чонгуку хочется пройти пустыню и найти воду, покорить вершину, долететь до звезд – Чимин ощущается этим, и, кажется, выжить в джунглях проще, чем до него достучаться. Чимин присматривается, не может не, потому что невозможно не заметить то, что постоянно у тебя в поле зрения. Чонгук странный, очень. Странно смотрит, то есть, по факту странно, что он вообще это делает. Странно общается, чересчур чутко и осторожно, на каждое слово отвечая развернуто и вдумчиво. Иногда он щелкает перед его лицом пальцами, привлекая внимание, и показывает что-то: кошку, собаку, пакет, похожий на птицу, облако, похожее на кошку. Чимин начинает чаще смотреть по сторонам, в основном, на Чонгука – интересно, как он реагирует на мир, как может воспринимать его, не зная тысяч теорий о его возникновении. Чонгуку их знать как будто бы и не нужно. Он умеет общаться с людьми, вести диалог с продавцами, договариваться с охранниками, убалтывать пьяных людей. Чимин спрашивает у Тэхена, не учится ли он на дипломата, и получает ответ: «Переводчик с испанского, вообще-то, совсем начинающий», и на свой незаданный вопрос еще один: «Младше нас на два года». Если в чем Чонгук и хорош, так это в переводе стрелок. Это все масштабная, спланированная провокация – Чимин понимает, и немного в восторге. Чонгук зовет его выпить. Вдвоем, в «очень занимательное место, хен, это будет такой непередаваемый опыт!». Чимин за любой опыт, ни разу не против, тем более, Чонгук очень настойчивый. Они приходят в бар. Обычный, в каком-то смысле даже ужасный: Чимин находит в туалете трех тараканов, пачкает рукав маслом с грязного стола, умирает из-за громких звуков со сцены, на которой рок перепутали со сплошными диссонансами. Но он относительно доволен, потому что опыт действительно неописуемый, а еще Чонгук смотрит на него в темноте с каким-то больным восторгом и оплачивает счет. Чимину, правда, окей. До тех пор, пока его не провожают до дома, не берут, за руку и не выговаривают прямо в лицо: «Спасибо за свидание». У него перегорает все программное обеспечение, слетают алгоритмы и протоколы; он стоит и пялится, а Чонгук только этого и добивался: он наслаждается наконец-то открытым лицом, чистыми эмоциями, да, шоком, но тот даже на шутки не реагировал, пришлось идти на крайние меры! Чимин не приходит в себя. Так и стоит, растерянный и с приоткрытым ртом, как Пикачу из мема, и Чонгуку приходится его растормошить, засмеяться, сказать: «Все хорошо, я пошутил, это не свидание, если ты не хочешь так думать, но у тебя очень красивое лицо». Оставшимися нервными клетками Чимин думает, что у Чонгука – тоже, но слова сказать не может, разворачивается и поднимается домой. «Провокация, провокация» повторяет он про себя, но заходя в прихожую и смотря на себя в зеркало понимает, что улыбается. Через пару дней радиомолчания они встречаются у подъезда Чонгука, и все, что Чимин выдавливает, это: – Еще раз, – его не понимают, дают это понять наклоном головы. – Еще одно свидание, пожалуйста, – лицо напротив вытягивается, и он спешит договорить. – Я приглашаю. В конечном счете они встречаются «еще раз» в огромных количествах. Чонгуку от счастья срывает тормоза, и он доводит Чимина до истерики примерно раз в день абсолютно абсурдным юмором, который вообще никак нельзя игнорировать. Он не дает отдышаться, закрыться, распахивает двери и вытаскивает на воздух – в прямом и переносном смысле – в сумерки, ночью, рано утром; под дождь, под снег. Выдергивает, заставляет забыть себя и помнить только моментами, чтобы вспышки эмоций в голове и ничего больше. Никаких психотропных: только смех, движение, наблюдение, чувства. Чимин чувствует. Чувствует, что с каждым днем с Чонгуком у него удлиняется жизнь, очищается кожа, улучшается сон. Он все еще много думает о небесных телах, о возможности жизни в соседней галактике, о квантовом бессмертии, но еще больше – как рассмешить человека рядом с ним, как не умереть от остановки сердца, когда шутит он. Возможно ли, что согласно теории квантового бессмертия он уже давно поперхнулся и задохнулся у Чонгука на руках, когда тот пошутил ужасно пошлую шутку? Чимин думает, что вполне. А потом он слышит от этого человека что-то еще более чудовищное и уже не может думать ни о чем вообще. Тэхен однажды спрашивает – не очень вежливо, потому что вклинивается посреди разговора, устав быть игнорируемым из-за того, что они слишком активно обсуждали целлофан в качестве замены стеклопакету (они сильно смеялись, а Тэхен так и не понял) – встречаются ли они. Чимин замирает на полуслове и поворачивается к Чонгуку таким лицом, которое Тэхен видел тысячи раз, ничего не прочтешь и не сыщешь. Чонгук пристально смотрит, долго и внимательно, ищет и читает, переводит с чиминьего языка на корейский, преобразует и понимает. Отвечает «да» и ловит чужой легкий кивок, убеждаясь в своей правоте. Преобразовал и понял правильно, посмотрел – и увидел. С того момента… Ничего, собственно, не меняется. Только тактильность. Физический контакт. «Все это» как говорит Чимин и делает после этого неопределенный взмах рукой. Он удивляет. В этом смысле так точно. Так, например, выясняется, и совершенно неожиданно для всех, что Чимин горячий. Всмысле, пиздец какой отзывчивый, инициативный и невыносимо громкий, даже звонкий. Чонгук из-за этого чувствует, что катится по наклонной – пропускает пары, не делает домашку, залипает на предметах и все пытается познать, почему так получилось, как он этого не предусмотрел; хотел же – обычных отношений с социопатным мальчиком. Раскрепощение, стыдливость, неловкость, ко всему он был готов. Не к вот этому. Это всегда одинаковый сценарий – но это не может наскучить, разве что измотать. Грохот. Болезненно сжавшееся сердце за чужие коленки. И вот, у тебя берет в рот Пак Чимин, который отличник каждую секунду своей жизни и никогда не позволит до конца себя понять. Чонгуку понимать не надо, точно, точно не сейчас. Ему надо устоять на ногах и удержать себя в руках, или хотя бы в сознании, чтобы не утечь в другую реальность. Он повторяет словарь юридических терминов на испанском. Чимин делает глотательное движение, и все слова и транскрипции осыпаются пеплом. Или еще. Тот же фильм, совсем другая сцена. Они вдвоем впервые, впервые в абсолютно пустой квартире, без соседа за стенкой, не на вечеринке в чужой спальне, не в общаге с тысячей ушей, где если хоть один громкий стон – о тебе знают абсолютно все. Они сняли ее, квартиру, когда стало уже понятно: все совсем серьезно, друг без друга никак, доводить друг друга до истерики на одной жилплощади гораздо проще. Чимин даже вещи не распаковывает, и лицо у него опять сложное. Чонгука бесит. Чонгук ждет такой радости, чтобы лилась из Чимина жидким солнцем – он так умеет, в нем такое есть. Все должно искриться, пробки должно вышибать, они копили деньги очень долго, так, чтобы хватило на полгода точно. Чимин решал задачки за весь факультет, Чонгук перевел несколько тысяч страниц текста. Как проклятые. Таким нельзя пренебрегать. Еще раз, Чимин не распаковывает вещи, только берет полотенце и мыло и тащит Чонгука в душ, и у того как-то заканчивается все возмущение. И вот они, скрипяще чистые, на скрипяще чистых простынях и просто скрипящей кровати, и у Чимина все еще не самое простое лицо, но он ложится на спину и тянет Чонгука на себя – еще влажного, капли падают с волос – и целует, и прогибается, и стонет вдруг во время этого движения так громко, что понятно: сегодня всем пиздец. Вся сложность лица и вся невыраженная радость вдруг сублимируются в всхлипы и вскрики. Чимин с каждым толчком берет регистр выше и выше, Чонгук чувствует — скоро перейдет на ультразвук, Чонгук больше не может это слушать, ему кажется, что сквозь писк Чимина до него доносится звон собственных яиц. Все кончается очень быстро, но для Чимина – секс, а для Чонгука вся его жизнь, потому что под ним буквально кричат, без стыда и стеснения. Он в ужасе. Он чувствует себя на шестнадцать. И последнее, как окончательный счастливый финал, когда все прочувствовали важность момента и поняли, что уже можно: завести рыбок, прихотливое растение, взять посудомойку в рассрочку, купить на двоих пылесос. Чимин пришел с практики (престижная лаборатория, именитые профессора, государственные гранты), поцеловал Чонгука, как только он может: в нос, в губы, в веки. Потом сел за стол и начал болтать, ничего не замечая, о том, как они спорили сегодня с коллегами про антиматерию, как обсуждали искривление пространства-времени и возможностях его использования в путешествиях во времени. Чонгук замер посередине кухни и не пошевелился даже когда Чимин замолчал и спросил, в чем дело. И еще несколько секунд простоял, за плечи придавленный к полу тяжестью свалившегося на него откровения. А потом посмотрел на своего парня как-то отчаянно. Так, что до того сразу дошло. То, что Чимин впервые говорит с Чонгуком о чем-то таком – о науке, Вселенной, разуме, Боге или Человеке. «Оу», – и кивок головы о Чонгука. – «Ого», – и еще один кивок. – «Я даже не думал, что это так для тебя…», – не кивок, но мотание головой, мол, нет, совсем не важно, что ты; а потом опять взгляд побитой собаки с ясно читаемым за этим всем: «Но это значительная составляющая твоей жизни… Мне бы хотелось… Быть причастным». И Чимин рассказывает ему все, что знает.