Те, кто сводит с ума, не касаясь души...

— Зачем? Почему ты это делаешь? — бесцветно спрашивает Ойкава, но при этом послушно сидит на диване, пьёт чай с лавандой и не предпринимает попыток уйти. Хотя куда ему идти? Он устал, вымотан, раздавлен. И в качестве издевательского бонуса от суки-судьбы — ещё и слеп.       Его жизнь закончилась, не успев начаться, после пожара в доме родителей. Нет, он не испытывал сожаления за то, что сделал в то утро, — для него жизнь родителей и племянника давно на порядок ценнее собственной, — просто сам смысл существования оказался утрачен вместе с возможностью нормально видеть. Различать свет и тень — вряд ли этого достаточно для его честолюбивых стремлений.       Какой уже по счёту была эта попытка покончить со всем раз и навсегда? В первый раз были таблетки, но Сугавара успел появиться, едва Тоору проглотил горсть снотворного. Он потом сам промывал ему желудок, не вызывая врачей: не хотелось отдавать Ойкаву в заботливые руки психиатров.       Ива-чан потом так злился… После этого случая они с Сугаварой по очереди «пасли» лютого противника жизни, но он всё равно сумел улизнуть на крышу. Сугавара и тогда поспел вовремя, в последний момент успев стащить Ойкаву с парапета.       Сегодня были вены. Третья, выходит, попытка. Красивое число, жаль, не чётное. Коуши чёртом из табакерки появился в разгар драмы: выволок из ванной, забинтовал руки и влепил, не сдержавшись, затрещину. — Я не могу так больше, Сугавара! Не могу, понимаешь?! — с горечью проговаривает парень, невидяще глядя в пол. — Я тоже. Но я же здесь, — в голосе сквозит больное отчаяние, ранящее Ойкаву.       Всё же, этот чудесный человек искренне пытается ему помочь, а в награду лишь убеждается, что совершенно бессилен. Но обида на жизнь и жалось к себе, расцветающие чертополохом в цветок жертвы, уже набирают обороты. — Бред! Ты не можешь понять меня! — истерично воскликликает Тоору, откидываясь на диван. — А ты меня можешь?! Ты вообще ни о ком не думаешь! Не желаешь никого понять! — выпаливает негодующе Суга. — И что я не могу понять? — кривится Тоору, разводя руками в стороны. — Неужели, не доходит? Ты идиот, или да? Посчитай: скольким людям ты принесёшь боль этим поступком. Ещё раз устроишь такое — сдам, нахуй, психиатрам, — зло ругается Сугавара, поднимаясь с дивана и отходя в другой угол комнаты. Но даже на таком расстоянии Тоору слышит, как тот дышит: рвано, часто, сердито. Ему становится стыдно и неуютно: нет, Сугавара определённо прав, но… Как же он не видит состояния Ойкавы, не чувствует, как бессилие его душит, как ненависть к себе заполняет нутро каждый раз, когда требуется обратиться за помощью в самых обычных вещах. — Коуши, пойми. Я не хочу быть обузой. Я не могу так… Не хочу так… — Ты не обуза, — голос, непривычно высокий, вдруг обрывается. В сумерках Ойкава не может различить его очертаний, но ясно слышит, как он покачивается на носках, как обхватывает себя руками, шурша по рукавам худи. Наверное, какого-нибудь светлого: бежевого или бледно-серого. Уютного и мягкого, как сам Коуши.       Дыхание в другом конце комнаты становится более частым и рваным, будто рыдающим. Постепенно оно тяжелеет, и Тоору начинает вновь проникаться ненавистью к себе, когда не может различить в плохо освещённом помещении лица. — Ко? Что с тобой? — падая на колени, взволнованно спрашивает он, дотрагиваясь наугад до друга. В ответ лишь частое затрудненное дыхание и хриплое: — Скорую… — Сугавара хватается за Ойкаву, оседая на пол.       Парня всего трясет. Страх набрасывается сразу, спутывая сознание, сковывая тело в ледяных объятиях. Тоору в ступоре и ужасе; как он вызовет скорую, если он не видит. А сам Сугавара, судя по всему, не в состоянии тыкать на кнопки. Паника накрывает холодной широкой волной незрячего. Как же он ненавидит это!       Дотащив никакого Коуши до дивана, он на ощупь направляется к выходу. В конце концов, уже вечер, и кто-то из соседей явно дома. Должен быть хоть кто-нибудь дома! Только бы успеть. Во рту пересыхает, а в животе уже морским узлом все внутренности завязаны так, что аж мутит. Пять метров до прихожей проходят как в вакууме. Но небеса всё же сжаливаются над Ойкавой. Едва он добирается до двери, как тишину взрывает дребезжащий звонок. Не веря себе от облегчения, он рывком распахивает дверь, даже не спросив, кто там. — Ойкава! — восклицает Ивайзуми. На такой подарок парень и не рассчитывал. — Ива-чан, скорую, — на выдохе выпаливает Ойкава, — Коуши… Ему плохо. — Что?! — Ивайзуми достает телефон и несётся в комнату, на ходу набирая номер экстренной службы. Сугавара сидит на полу, облокотившись на сиденье, бледный, с посиневшими губами и мутным взглядом. — Чёрт! Опять?!       На другом конце отвечают, и Хаджиме отвлекается, сообщая адрес, возраст и жалобы. Внимание Тоору цепляет фраза: «Да, приступ тахикардии на фоне панической атаки, да, у него врождённое нарушение». Сбросив вызов, Хаджиме подходит к Сугаваре и вдруг резко и сильно надавливает пальцами на глаза. Отпускает и проверяет пульс, затем надавливает ещё раз. Коуши вяло кивает, показывая, что ему становится легче.       Что-то меняется. В атмосфере, воздухе, каждом звуке. Всё идёт странно и словно по чьему-то тупому сценарию. Тоору ощущает себя статистом в каком-то грёбаном кино про медиков, особенно когда через пять минут приезжают врачи и увозят Коуши. На носилках, с маской... Это звучит так нелепо и неправильно. Разве могло что-нибудь случиться с его Сугой?       Растерянный и обескураженный, Ойкава молча сидит на кухне, готовясь к заслуженной казни от лучшего друга, пока тот звонит Савамуре и Асахи, сообщая адрес больницы. Закончив с делами, он встаёт напротив горе-суицидника и загробным голосом начинает: — Ну что, рад? Довёл-таки? — Кого? — удивлённо, по привычке распахивает глаза Ойкава, натыкаясь на размытое тёмное пятно на фоне света ламп. — Ну явно не меня. Меня ты до белого каления доводишь и так, с завидной регулярностью. Уже, блядь, иммунитет выработался, — злится он, начиная расхаживать по кухне. — Я про Сугу. Довёл до очередного приступа? Теперь доволен? Позёр хуев. — Приступа?.. Очередного?.. Постой… А откуда ты знаешь? — Я? Я — знаю. Знаю, что у него врождённое нарушение ритма сердца, и сильные волнения ему противопоказаны. Знаю, что после твоих выходок его паническими атаками кроет, как цунами. Но тебе это, похоже, до пизды, — горячится все больше Хаджиме, — это третий, третий! Понимаешь ты это, урод?! Или ему на тот свет надо отправиться, чтобы до тебя допёрло?! — Но я же не знал!       Внезапно до Тоору доходит страшное, ясное озарение: Сугавара может умереть. Вот прямо здесь, на руках у Тоору, просто потому, что волнуется за него, боится за него. Странно себе признаваться, но Ойкава тоже боится. Оказывается, он безумно боится его потерять. Пусть и не так давно стали общаться: где-то за четыре месяца до трагедии. Но Сугавара стал первым, чью руку он ощутил, очнувшись в больнице. Помогал освоиться и переставлять мебель, развлекал его. Да просто был рядом. Умудрялся быть рядом, даже отсутствуя. И Ойкава мог потерять его! — Мог бы заметить! Да и вообще не в этом дело. Просто пойми, эгоист! Есть много тех, кому по странной случайности на тебя не насрать. Хотя бы ради них прекрати этот ад. Господи, и что он нашел в тебе?! — В смысле? Что значит нашёл? — догадки уже змеятся в голове, но Тоору упрямо закрывается от них, как в детстве от противной брокколи. Внутренний Ойкава не может, не хочет верить. Такого не может быть, что Коуши в него… — Да, кретин! — рявкает Ивайзуми, окончательно теряя терпение. Тоору не видит его лица, но отчётливо представляет, как закатываются глаза друга детства. — Ну сам посуди, разве просто так у него это звериное чутье? Ни у кого, только у него. Он ещё со старшей школы по тебе сох, бедняга. — Но он не говорил, ни намека… — бубнит под нос Тоору.       Воспоминания, радостно хмыкая, уже разворачивают проектор, демонстрируя все моменты, когда второй номер, запасной сеттер Карасуно, так или иначе проявлял симпатию. И агрессивное поведение некоторых из его друзей стало объяснимо. А что Тоору? Тоору просто принимал, как принимает император преданность и любовь вассала. И его же он едва не убил. — С ним все ведь будет хорошо?.. — жалобно тянет Ойкава, хватая за руку друга. Как ребёнок, напроказничав, тянется за утешением. — Да. Савамура написал, что он в сознании. Завтра отпустят домой. — Ты останешься на ночёвку? — робко спрашивает Ойкава, понимая, что это ясли-сад, но оставаться одному невыносимо. Он сожрёт себя чувством вины перед любящим его человеком. — Конечно, — голос Ивайзуми не такой жёсткий, — но не думай, что из-за тебя. Я обещал Сугаваре. — Спасибо. — Да пошёл ты, — уже беззлобно ругается Ивайзуми, ставя по второму кругу чайник. — Ойкава. Тебе пиздец, как трудно. Не думай, что мы этого не видим. Но если ты доведёшь до конца задуманное… И родители, и Такеру станут винить себя. А что будет с… ним? — И что мне делать? — Жить! Пиздокрыл, блядь, ссаный!       Нелепое ругательство разряжает обстановку. Они нервно посмеиваются, пьют чай, слушают радио. Чертыхнувшись про себя, Ивайзуми включает «Звёздных войн». Знает, что Ойкава выучил фильм наизусть, и может по звуку представить всё происходящее на экране. И да, его самого уже воротит от Люка Скайуокера и мастера Йоды. Но он мирится, бросая косые взгляды на улыбающегося Ойкаву.

***

      Тоору делает выводы: изучает шрифт Брайля, настраивает голосовой помощник в телефоне, тренирует слух и осязание. Сугавара продолжает его навещать, выписавшись из больницы, всякий раз с подозрением на него смотрит и, если ему кажется, что Тоору опять погружается в депрессию, отвлекает как может. А Ойкава… Ойкава — ссыкло, боится признаться, что знает о его чувствах. Делает вид, что всё, как и было. Только теперь слушает более чутко. Наизусть знает не то что интонации речи, а оттенки дыхания Сугавары. По шагам настрой угадывает, веселя себя и его шутливыми проколами. Сугавара смущается, несерьёзно журит, но Тоору не чувствует беспокойства и тревоги в голосе парня.       Через Сугавара в его жизни появляется музыка и Сато-сан, слепая пианистка. Именно она ввела его в волшебный, такой красивый и яркий мир звуков. Благодаря ей Тоору знает, как звучат лес, море, какие голоса у красок, света и тени. За год он осваивает эту премудрость, часами проводя у инструмента. Родители, счастливые тем, что он загорелся хоть чем-то, помогли с покупкой рояля и переездом в отдельный дом. Надо ли говорить, что Сугавара стал первым слушателем, первым критиком и почти постоянным гостем. Он уставал, ведь никто не отменял работу. Однажды Тоору почувствовал вселенскую усталость в его голосе и строго отчитал. — Ты не должен ради меня гробить свое здоровье. — Так и скажи, что я надоел тебе, — смеётся неестественно Сугавара. — Извини, я чего-то и правда зачастил. Наверное, мне пора. — Нет! — почти выкрикивает Тоору, хватая его за руку и утягивая обратно к себе, на диван.       Промахивается, заваливая Коуши на себя, в объятия. Они на секунду замирают, и внутри кто-то перерезает не тот провод. Всё взрывается, и Тоору шепчет: — Как может надоесть любимый человек? Я же тебе не надоел, м-м?       По-кошачьи улыбается он, реагируя на попытку Суги вырваться и сжимая его крепче. Наверняка он сейчас залился краской по самые уши. «Миленько, наверное», — хихикает про себя Ойкава. — Тоору… — глухо бубнит Сугавара в грудь ему, — от кого ты узнал?       Нет, Ивайзуми Ойкава не сдаст, никогда и на за что, поэтому он вдохновенно заливает Коуши, развешивая рамен по ушам. — Я слепой, но я не идиот. Такую эгоистичную сволочь, как я, без любви не вынести. А ты уже год держишься. — Ты не должен… — Не порти момент, Ко! Я в любви признаюсь, а ты всё хочешь порушить! Это жестоко!       Новая попытка протеста пресекается на корню поцелуем. Тоору начинает медленно, мягко, аккуратно, словно боясь спугнуть, оттолкнуть Сугу. Но тот настолько шокирован, что машинально отвечает на ласку. Обвивает шею руками, пропуская сквозь пальцы вьющиеся жёсткие пряди, жмётся к сильному телу, провоцируя, пусть и не специально. Ойкава усиливает напор, проникает языком в податливый рот, удовлетворённо отмечая, как меняется дыхание Сугавары. Вне зрения все ощущения острее, ярче, одуряюще и пьяняще. Диван — не самое удобное место, но до того ли, когда Коуши, забывшись, стонет в поцелуй. Послав далеко и надолго сознание и логику, Тоору уже, не стесняясь, заваливает парня, подминает под себя, чтобы сорваться в исступлённые поцелуи. Он целует лицо, шею, возвращается к этой чёртовой родинке — да, он помнит где она и сразу находит. Как же это вкусно — целовать Сугавару, сжимать руками изящное тело, проникая ладонями под рубашку, радостно чувствуя отдачу.       Крыша у Коуши явно уехала, взяв билет в одну сторону. Иного объяснения тому, что он пошло стонет в ответ на ласку Ойкавы, податливо помогая стаскивать с себя одежду, просто нет. Ну и его самого нет. Он весь — желание, странное, страстное, разливающиеся по артериям, обжигающее, ничем не сдерживаемое. Хочется, до боли хочется, Ойкаву. Везде: на теле, во рту, внутри, — хочется полностью, целиком, чтоб ни границ, ни разделений; чтоб в одно, вместе. И Тоору ловит сигнал, принимает этот S.О.S, окутывая всего Коуши своими руками, ногами, телом. Целует, гладит, обнимает, вновь целует, слегка прикусывая, не даёт проявить активность, будто не может наесться. Голодным зверем вдыхает дурманящий сладковато-терпкий аромат кожи и пота, отдающего ментоловым гелем для душа. И ощущение от обнаженного тела Сугавары, смущённого и явно желающего, распаляет ещё больше. Он такой чувствительный, едва Тоору проводит рукой по возбуждённому органу, как Сугу подбрасывает, а из горла вырывается протяжный полурык, полустон. — Т-Тоору… — музыка, музыка для ушей Ойкавы. Он с новой вспышкой дикой, животной страсти набрасывается на Коуши, но неожиданно тот отправляет свои руки в путешествие по чужому телу, исследуя все чувствительные точки, так что сам Ойкава буквально захлёбывается наслаждением, проваливаясь безвозвратно в любовь Суги. И видит Бог, он готов с радостью утонуть в ней.       Коуши не готов сегодня, Тоору это понимает, поэтому накрывает своей большой ладонью оба члена, доводя до желанной разрядки обоих. — Ты в порядке? — заботливо целует взмокшую шею ещё дрожащего Сугавары. — Более, чем когда-либо, — устало шепчет Коуши в ответ, томно вздыхая. — Так говоришь, будто это у тебя в первый раз, — усмехается Ойкава. Ответом ему служит тишина и напряжённое тело Коуши. — Погоди, ты что, хочешь сказать, что… — Тоору снова не хило накрывает: он первый. Как минимум первый парень, с которым он вот так… — О Ками, Коу! Ты удивителен! — Сугавара в его руках облегчённо выдыхает, расслабляясь, оплетает тонкими конечностями всего Ойкаву. Прижимается крепче, бормоча что-то непонятное про неудачные попытки с девушками, после которых ему пришлось признать свою суть.       Ойкава не слушает. У него сердце пляшет в ритме бачаты, а эмоции устраивают гонки по вертикали. Мысль, единственная и горящая, стучит в сознание: его, только его, целиком и полностью, его Суга.        Впереди много чего. И первый «настоящий» раз, когда Коуши будет до безумия мило смущаться, отдаваясь при этом так, что планку сорвёт нахрен, выпуская наружу таких демонов, что все суккубы и инкубы преисподней выйдут покурить, — в том числе. И Тоору будет чувствовать себя Колумбом, ступившим на новый неизведанный берег, первым познавая его чудеса. И самолюбие раздуваться будет от осознания своего первенства, единоличного владения таким вот Сугаварой: податливым, на всё согласным, развратным и целомудренным, нежным и жестоким ровно на нужный градус.       Это будет потом, позже. Обязательно будет. А сейчас им надо в душ. И они идут туда прямо так, голые, лохматые, такие смешные и смущённые. Такие счастливые. Такие влюблённые.