Моя любовь на пятом этаже

Погода с самого утра хмурилась, тучнилась и всячески предупреждала питерцев о возможных осадках. Собственно, ни самих питерцев, ни приезжих это ни капли не удивляло — в конце концов, все наслышаны о типичных для северной столицы погодных условиях. Октябрь в этом году выдался особенно темным и холодным. Опавшие листья не хрустели под ногами золотистыми корочками, солнце не бликовало в теплых лужах, лишь холодный ветер выламывал спицы у зонтиков, да промозглая морось сильнее размывала грязь, неприятно хлюпающую под ногами. В такую погоду свои дома сидят, телевизор смотрят. И Разумовский уже битый час страдал примерно этим же. Хотя, выражаясь точнее, он «форсил интернеты» в поисках хорошего кино на вечер. Лекции были прослушаны, конспекты записаны, важные моменты запомнены и дополнительно изучены, потому рыжий без зазрений совести мог рассекать по всемирной паутине. Вину он чувствовал совсем по другому поводу — он отправил Олега за продуктами и сейчас он, очевидно, мок где-то под дождём, потому что даже зонт не взял. Сначала Разумовский оправдывал себя тем, что Олег сам напросился идти в магазин, аргументируя всё тем, что Сережа в последнее время недомогает и плохо спит, еще не хватало разболеться в середине лекционного курса. Потом начал думать, что Олег вовсе не промокнет под дождём, ведь у него есть как минимум капюшон, а по времени он как раз должен прогуливаться между рядами в поисках достаточно вкусной, сытной и сносной по цене продукции. В магазинах ведь нет дождя. Но все эти мысли разбивались о суровую правду — Серёжа, по его личному мнению, вовсе не недомогал, мог и хотел пойти с Олегом, который никогда бы не надел ветровку с капюшоном или дождевик, ведь это сродни настоящей измене своей любимой черной кожаной косухе. Роящиеся в голове мысли и воспоминания о прошлогодней Олеговской ангине заставили Разумовского в очередной раз нервно прикусить губу, поставить на скачку первый попавшийся на глаза фильм и начать судорожно одеваться, чтобы бежать с зонтом к ближайшему продуктовому. Наспех натягивая джинсы, одновременно с этим пытаясь влезть в водолазку и завязать волосы так, чтобы их не пришлось после выхода на улицу вытаскивать изо рта, Серёжа чуть было не навернулся, запнувшись о свою ногу. Видели бы его однокурсники – лопнули бы со смеха. Однако, стоило ему лишь расправить складки одежды и оправиться, как в нашкафном зеркале в углу комнаты отразился вполне приличный парень. «Ничё такой, в клуб сходить не стыдно, если б поприличней в обществе был» — как выразилась бы Даша, девчонка из универского спортклуба — спонсорка прошлогодних лекарств для Олега и его ангины. Не прямая спонсорка, если уж на то пошло, просто не все могут и хотят писать курсовую работу на тему «Численные методы. Интерполяция функции квадратичным сплайном». А Сережа, как истинный джентльмен и бедный студент потративший всю стипендию на компьютер, и без того взятый в рассрочку, не смог оставить даму в беде. Вылетая из комнаты, наворачивая на себя огромный шарф и перебирая в руках ключи и зонтик, этот джентльмен чуть не натолкнулся на соседа, выходящего из двери напротив. Валя — Дашин ухажёр, гордый обладатель пятерки за курсовую про алгоритмы поиска возрастающей подпоследовательности и очередной спонсор. На этот раз Серёжиного компьютера, ведь именно благодаря ценному вкладу Валентина рассрочка на него была наконец погашена. Валя весь день бренчал на гитаре — играть он на ней не умел, а учить его никто не брался, а потому тот, с горем пополам, пытался научиться своими силами. Гитара была не его, а Олега. Тот решил, что легче расстаться с ней, чем согласиться учить Валю играть, настолько всё было безнадёжно, однако спустя какое-то время у Вали даже начало что-то получаться, а из-под измозоленных пальцев полились первые аккорды. Видимо решив, что его (и соседей по общаге) мучения закончены Валентин бежал к Даше — покорять даму сердца в стиле средневековых бардов, слагая песни о её красоте. Отношения Даши и Вали хоть и были достоянием общественности — в общаге же всё общее, так что и сплетни разлетаются как горячие пирожки — но Серёжу совершенно не волновали. Волновало его в данный момент лишь то, не ушел ли Олег в дальний супермаркет, рядом с которым была булочная с обожаемыми ими ежевичными кексами. Еще, частично, его волновало то, насколько сильно Олег промок, пока шел туда. Звонить и пытаться выяснить его местоположение было бесполезно — мобильный Волкова валялся в коробочке с рисом, недавно нахлебавшись воды из очередной октябрьской лужи, которая с виду была не такой уж глубокой, чтобы телефон прекратил исполнять свои прямые функции. Странные шаманские ритуалы с рисом — идея уже упомянутого Вали — казались Волкову пустой тратой риса и он уже присматривался к объявлениям с многообещающими заголовками «работа для студентов», которые предвещали лишь ненормированный рабочий график и ужасные условия, но всё были лучше, чем его летняя подработка грузчиком после первого курса. Сидеть на шее у Разумовского, выбившего повышенную стипендию, было как минимум неприятно, а как максимум — давило на их общий бюджет. Про бюджет Серёжа беспокоился меньше всего, ведь его денег вполне хватало, чтобы жить не впроголодь, а «спонсорство» со стороны доброй половины универа добавляло приятностей, вроде двух кружек кофе навынос из ближайшей кофейни, которые он сейчас нёс к булочной. Как он и предсказывал, Волков стоял внутри, деланно рассматривая витрины и ценники, будто хочет выбрать что-то другое, что-то новое, а не те же ежевчные кексы, которые они тут брали из раза в раз. Его спину в кожанке было видно с улицы — позволяла большая стеклянная витрина. Сережа постучал по ней костяшками пальцев, успевших раскраснеться от промозглой погоды, получил осаждающий взгляд строгой продавщицы, хмурый поморщившийся взгляд многовековой бабули из очереди и одобрительный кивок Олега, обернувшегося на шум. Он закончил ломать комедию, взял ежевичные кексы и поспешил выйти из тёплой, пахнущей дрожжами и ароматным тестом, булочной. В одной руке — небольшой пакет из продуктового, в другой — целлофановый кулёк со сдобными сладостями. – И ради них стоило бегать по такой жуткой погоде? — Сережа многозначительно огляделся, показывая на удручающе противную погоду, забрал кулёк и вручил в свободную руку Олега зонт. – Я и так уже замарал джинсы. Коменда не пропустила бы, заявись я на порог общаги по колено в грязи — Олег посмотрел на свои джинсы, концы которых были страшно забрызганы уличной грязью — вот я и решил отмокать по полной. – Дуралей, у тебя даже с волос капает. Лекарств на тебя не напасёшься — пробурчал Разумовский, обещая по возвращению завернуть Волкова в одеяло и влить в него как минимум кружку горячего кофе, а как максимум - чайник горячего чая. Угрозу он свою выполняет, не смотря на скромные, почти формальные Олеговы сопротивления. Весь вечер они сидят на кровати, ругаются на бездарно снятый фильм и на то, как Валя ужасно играет, а Даша поёт. Когда несчастные строки про белые обои с чёрной посудой начинают играться и петься уже неприемлемый по счету раз Олег решительно выходит из комнаты, стучит к соседям, забирает свою гитару, сто раз извиняется перед влюблёнными и отправляет их гулять под ночным Петербургским небом - к тому времени становится холоднее, но прекращается жуткий ветер и дождь. Валя и Даша долго упираются, выпрашивают гитару назад, а после соглашаются с тем, что романтика улиц, освещенных городскими фонарями, гораздо приятнее ночного рандеву с перепуганными соседями и перебуженными тараканами, а потому удаляются изучать звёзды в небольшом сквере недалеко от общежития. Сережа уплетает кексы, когда Олег с видом победителя возвращается в их комнату и водружает гитару на её законное место - в угол комнаты. Фильм заканчивался, главный герой напевает своей маленькой дочери песню, которую в начале фильма пел жене, пятнадцать минут назад почившей от рук злодеев-мафиози. Начинаются финальные титры, Разумовский вздыхает, выключает его и констатирует факт того, что фильм был не о чем и нет смысла закачивать его на флешку, где хранилась их с Олегом золотая коллекция достойного кино, на которое не зазорно потратить вечер. – Но пел он красиво, хороший ход - показать его равносильную привязанность к любимой женщине и дочке через одну и ту же песню — с этим рассуждением Волков наливает в чай остатки концентрированного молока и опустошает кружку. – И пристало же им всем петь. Не понимаю, чем им это всё так нравится — Разумовский ковыряет отлетающую от видавшего виды подоконника краску и долго молчит, рассматривая то, что удалось отодрать. Вдруг, как бы вспомнив о том, к чему вёл, продолжает — Валька вот совершенно не умеет играть, а Даша, какой бы замечательной спортсменкой не была - поёт ужасней банши — он кажется действительно раздосадован подобным стечением обстоятельств и, в надежде найти поддержку своим словам, разворачивается и застаёт Олега уже спящим. В одиночку он убирает остатки еды и посуду, выключает компьютер и, не забыв собрать волосы, забирается к нему на кровать, накрывая их обоих тёплым одеялом, очень быстро погружаясь в сон, полный мыслей об старых пластинках, которые они с Олегом нещадно заслушивали в детстве и о том, что ежевичные кексы были суховаты в этот раз, но не менее вкусны. Утро понедельника его ничуть не радует — за окном промозглая слякоть, которая вчера так и осталась на улице, шумные соседи опять устроили потасовку не то за еду, не то за конспект, а Олега под боком не было. Глаза слипались, завтракать совершенно не хотелось, а время как на зло торопило начало первой пары. К обеду Разумовский понял, что время - действительно ужасный товарищ, ведь конец пар никогда не задерживался настолько сильно. Стрелка настенных часов прямо под потолком аудитории упорно не хотела двигаться в сторону нужной цифры. За весь день он так и не поел и не пересёкся с Олегом. Конспект шел из рук вон плохо, потому что тема была не особо нужной и не слишком интересной, большинство студентов проснулось лишь когда преподаватель особенно громко откашлялся прежде чем сообщить об окончании лекции и о том, что все они свободны. Тяжелая сумка с учебниками неудобно лежала на плече, нос сильнее утыкался в шарф, фонари начинали зажигаться, пустующая (по причине ужасных погодных условий) уличная курилка грустила от отсутствия новых сплетен, а лифт в общаге отказался работать, потому Сергею пришлось сонно ковылять по лестнице, гордо именовавшейся «центральной пожарной лестницей». Так значилось на небольших табличках со схемами передвижения в случае пожара, прочитав которую в четвертый раз за сегодняшний день и окончательно выучив, что он «находится здесь», а ответственной за пожарную безопасность являлась некая «Стрельникова Н.Н.» Разумовский наконец поднялся на свой этаж, обрадовавший его тишиной — большинство студентов сейчас либо еще были на занятиях, либо заседали в библиотечных залах. Счастливчики ютились в кафе и барах рядом со студгородком, более продвинутые — гуляли по достопримечательностям и музеям, выцепляя последние моменты осени перед ожидавшим их ноябрьским кошмаром, в который все обычно перестают верить в то, что небо когда-то было голубым, а у природы действительно нет плохой погоды. На столе в комнате стояла тарелка, любезно накрытая крышкой и прикрытая полотенцем для пущей теплонеутечности. Вдруг поняв смысл комичной фразы «голод не мужик — от него не уйдешь» Серёжа первым делом решил узнать, что скрывает этот колпак под собой. Там оказались горячие бутерброды — хрустящий хлеб, расплавленный от сковородочного жара сыр, румяная колбаска. Даже если эти продукты были не лучшего качества, их сочетание заметно улучшалось после колдовства Олега над плитой и волшебного эффекта горячести, который после даже самой недолгой прогулки по противной улице был способен заставить расстаять любого, ведь, как гласил Дашин статус в небезызвестной соцсети — «В такую дивную погоду — в холодный дождь и грязный снег — становится вкуснее кофе, теплее кот и мягче плед.» Хотя, стоило бы упомянуть, что грязный снег еще не валился на головы петербуржцев, а кота у Даши в помине не было и быть не могло, ведь у собачников так не принято. Когда бутерброды кончились под тарелкой обнаружилось письмо — небольшой клочок клетчатой бумажки, где знакомым почерком было выведено — «Поел? Иди на балкон.» Личные балконы в общаге — дело странное и непостоянное. В их общаге такой роскошью обладали лишь обитатели так называемых угловых комнат, особенность которых была еще и в том, что летом находится в ней было невыносимо жарко, а зимой жутко холодно. Будь их балкон на пару этажей ниже, был бы не просто курилкой, но еще и вечным контрольно-пропускным пунктом нелегалов-дезертиров или простых несчастных аборигенов, задержавшихся и не попавших в общагу после наступления комендантского часа. Балкон был невесёлым местом, поскольку соединялся с другими пожарной лестницей, занимавшей большую часть пространства и никаких удобств тут придумать было нельзя. Помимо этого -комфортабельности не добавлял холодный пол и полное отсутствие застекления. Разумовский вылез на эту холодную плаху, соединявшую этажи общежития в единую цепочку вагончиков и высунулся за перила, оглядев территорию под ним. Вид открывался не самый интересный — многоэтажки, учебный корпус, аллея в которой Даша и Валя прошлой ночью изучали астрономию. Кругом пестрились вывески магазинов, рябила разномастными машинами университетская парковка. У самой общаги, рядом с клумбами, где летом росли петунии, была парковка для «малогабаритного транспорта» — результат многолетних просьб, требований, молебен студентов. Там оставляли свои велосипеды, мопеды и мотоциклы. Там же Олег оставлял своего «верного коня», около которого и стоял сейчас, ковыряя носком обуви асфальт. Он слегка поеживался от холодного ветра, но даже не думал идти в комнату. – Олег! – крикнул Сережа и замахал рукой, чтобы привлечь внимание. Тот лишь повел уголком губ, пересёк небольшое пространство между малогабаритной парковкой и общажными балконами, остановился поудобнее разместив гитарный ремень на плече, ударил по струнам. Только сейчас Серёжа заметил, что гитары в комнате не было. Набрав побольше воздуха в лёгкие Волков громко запел: – Снова дом все тот же дом, Как я ему, он мне знаком Он меня считает чудаком… Пока пальцы одной руки меняли аккорды, с другой стороны такие же пальцы били по струнам, создавая музыку. Смотреть за этим было одним удовольствием и любимым занятием Разумовского с тех самых пор, как Олег притащил эту самую гитару в их комнату. Им тогда было около двенадцати и Сережа заворожённо каждый вечер наблюдал за тем, как Олег, шепотом ругаясь на самого себя, перебирал аккорды. Он бегал к старшим ребятам, спрашивал у них как они играют песни, смотрел как они меняют струны и пытался повторять всё — как они сидят, как держат гитару, даже как дышат пока играют. И сейчас в его стойке, в том как он смотрел на гитару, в том как его пальцы обхватывали гриф были видны натруженные на турниках руки Славы, сутулая осанка Костяна и хмурые брови Ольги, оставивших их где-то в далёком прошлом. Пальцы Олега снова перебрали струны и на свет выскочили еще аккорды. Какие-то из них Серёже знал, мог назвать ноты, понимал, что сейчас Олег делал ту сложную штуку под названием «барре», которую так долго тренировал, мозоля пальцы, пока не стало получаться хорошо. Пока не стало получаться как сейчас. – Пришел…опять. Сюда стоять… Всю ночь не спать и ждать.. — продолжал он, вновь перебирая струны — третья струна на пятом ладу, затем на втором, потом четвертая струна, пятый и третий лад, пятая струна на пятом ладу. Закончив эти замысловатые движения рука Олега двинулась по грифу к самому его началу, от чего получился характерный свистящий звук, а по спине Серёжи пробежали мурашки. Волков вновь ударил по струнам и, резко вздохнув, продолжил петь: – Моя любовь на пятом этаже Почти где луна! — на этом моменте ветер начал усиливаться, а Олег всё не унимался. На балконе стоять было прохладно, а щеки начинали гореть от подступающего румянца. – Моя любовь, так мило спит всегда Спокойного сна! Моя любовь на пятом этаже.. – протянул Олег, изменив текст старой песни и, не переставая играть, взглянул на Серёжу, улыбаясь так, как мог улыбаться только он. В этой улыбке было всё — и ясное небо, которое сейчас заволокло тучами, и тёплое солнце, которое уже несколько недель не радовало Петербург своим присутствием. Казалось, будто всё тепло мира сейчас собралось в этой родной улыбке, которой нельзя было не улыбаться в ответ. Мимо проходили люди, проезжали машины и Сережа мог поклясться, что слышал, как проходящая мимо бабуля сказала как же Олежиной невесте повезло. «Не знаю как на счет невесты, но мне с ним страшно повезло» — думал про себя Разумовский, сбегая вниз по пожарной лестнице, чуть ли не теряя тапочки. Олег тем временем снова увлекся струнами, тщательно следя за тем, чтобы каждый палец был на своем месте, чтобы каждый аккорд выходил из-под них с идеальной точностью. Ветер трепал его короткие волосы, а Сережа остановился на балконе первого этажа, оставшись незамеченным для его хозяев, отсутствовавших в комнате. -Дом опутан тишиной И только дождь над головой Спросит… — на этом моменте Олег снова открыл глаза и видя Разумовского - в тапочках, в домашней одежде, обнимавшего самого себя от холода - улыбнулся еще ярче, будто знал, что его улыбка греет Сережу лучше солнца, лучше любого обогревателя.  — Не пора ли нам домой? –вступил в песню Разумовский, от чего Волков пришел в восторг, активнее перебирая струны, лады и прочие гитарные штуки, названия которых знал только он сам. Он продолжал петь, пока Разумовский перелезал через ограждение балкона, шел по сырому газону, марая в грязи тапочки и подрагивая от холодного октябрьского ветра. Он перестал играть лишь когда Сережа подбежал к нему и обнял, прижавшись как можно сильнее. Олег уткнулся носом в рыжую макушку, пытаясь согреть его всем теплом, что мог ему дать он сам и его дерматиновая кожанка. – Знаешь, Волч — начал Разумовский куда-то в глубь куртки и лишь позже выглядывая оттуда, упираясь взглядом прямо в глаза Олега — ты знаешь, какой ты...– он не закончил, а лишь притянул его к себе, накрыв его губы, растянутые в улыбке, своими. Тот зарылся пальцами в рыжие волосы, перебирая их между костяшками. Откуда-то сверху начал накрапывать дождик и Олег, мягко клюнув Серёжу куда-то в скулу, потащил его за собой в общежитие. Тогда им еще не было известно, что следующая неделя выдастся сухой и тёплой, что курилка будет переполнена свежими сплетнями и что не все поверят в теорию о некой рыжей длинноногой красавице, укравшей сердце угрюмого любителя ежевичных кексов. Знали они лишь одно - у них обоих любовь живёт на пятом этаже, а пластинка с песнями группы «Секрет» была любимой у них тринадцатилетних лишь до тех пор, пока не появился магнитофон с кассетами Led Zeppelin.