You Are My Sunshine

1 — Ланга

Ланга просыпается в холодном поту. Его комната погружена во мрак, не считая слабого света от уличных фонарей, едва пробивающегося сквозь жалюзи. Находясь в каком-то оцепенении, он тянется к телефону; свет практически ослепляет. Время — 3:28 утра. Завтра надо в школу. Ланга это знает, но он не уверен, что сможет вновь заснуть. Детали сна начинают тускнеть, меркнуть и сливаться друг с другом, но этот сон не дает ему уснуть вновь. Вернее, одна яркая картина из сна не дает сомкнуть глаз: Рэки ярко улыбается. Ланге снился Рэки. Нет ничего странного в том, что Рэки участвует в его снах, — Ланге периодически снится каждый из друзей — но в этот раз что-то было иначе. Просто Рэки и, похоже, ничего другого. Во всяком случае, Ланга не может вспомнить что-то еще. Один Рэки, улыбающийся, как он делает это всегда. Он улыбается ярко, словно Солнце. «Солнышко, » — перед глазами Ланги тут же появляется улыбающийся лучший друг, эта его большая улыбка и неровные передние зубы. Солнышко. И его улыбка — для него, Ланги, одного предназначенная. Только для него. Ланга продолжает лежать в темноте комнаты и пялиться в потолок. «Солнышко, Рэки — мое Солнышко». Ланга думает об этом и улыбается потолку и темноте своей комнаты. Он пытается вернуть лицу спокойное выражение, но терпит неудачу. Что ж, с другой стороны, никто не видит, что он улыбается сам себе, как дурак. Обрывки сна мелькают в воображении прежде чем окончательно исчезнуть: легкий ветер, путающийся в волосах, завитки розового, пурпурного и красного в небе, ощущение мозолистых пальцев Рэки, касающихся его собственных, и самая яркая улыбка из всех, что Ланге доводилось видеть. Солнышко. Ланга качает головой и переворачивается на живот, утыкается лицом в подушку. Ему нужно выбросить все эти картинки из головы. Он не может думать о Рэки в таком ключе. Его сердце не может этого вынести; голова болит. Если бы он знал, что в конечном счете он будет лежать в постели, мечтая о Рэки, мечтая о его улыбке и его губах, Ланга бы искоренил всю надежду на то, что Рэки тоже любит его, давным-давно. Но вот он в 3:37 думает о Рэки и о том, чем мог закончиться его сон. Последнее, что Ланга помнит, — пальцы Рэки, касающиеся его разгоряченной кожи, и их тела слишком близко. Солнышко. Это все, о чем Ланга может думать. Мое прекрасное Солнышко. Ланге нужно заснуть, но он не может сомкнуть глаз. Что бы он не делал, он видел Рэки, чертовски близко, и он просто… просто размышлял, каково это — поцеловать лучшего друга. Будет ли Рэки нежен, целуя его под заходящим Солнцем? Может, Рэки поддержит Лангу, когда он признается, что боится напортачить? Улыбнется ли Рэки своей очаровательной улыбкой в их поцелуй, прямо в его, Ланги, губы? Очевидно, нет, потому что Рэки не собирается целовать его. Не в реальности, во всяком случае. В фантизии Ланги его Солнышко будет нежным, добрым и любящим. В фантазии Ланги Рэки любит его так же сильно, как он любит самого Рэки. Он видит «4:17» на экране телефона, когда снова проверяет время. Ланге так и не удалось уснуть. Он очень хочет написать Рэки, но знает, что Каян сейчас спит. А если нет… ну, так и должно быть. Рэки, в отличие от Ланги, не нужно так много часов сна для того, чтобы нормально функционировать. Он готов хоть горы свернуть после трех часов сна, а Ланга становится ворчливым и капризным, если не имеет возможности поспать семь часов. А еще Рэки, в отличие от Ланги, никогда не включает беззвучный режим на телефоне, поэтому сообщение от Хасэгавы в любом случае разбудит его. Поэтому Ланга решает не писать Рэки. Он не может позволить себе думать о Рэки так много и не может позволить этим мыслям лишить его сна. Влюбленность же проходит через несколько недель, да? Хасэгава вертится, накрывается одеялом с головой. Он должен поспать. Он должен прекратить думать о Рэки. Он должен прекратить думать о Рэки, как о его Солнышке. С утра в школу. Есть несколько заданий, которые стоило бы сделать. Есть несколько новых трюков, которые ему хотелось бы освоить. Есть обязанности на работе в Dope Sketch, про которые не стоит забывать. Что угодно, только не Рэки. Что угодно, но не его яркая ухмылка. Что угодно, только не его улыбка, в ответ на улыбку Ланги. Работа. Школа. Скейтборды. Или ничего. Если все закончится, он сможет заснуть. Если Хасэгава не будет ни о чем думать… пока его мысли — не о Рэки… он может спать… ему могут сниться розовый, пурпурный и красный цвета, окрасившие небо… ему может сниться…

2 — Нанако

Солнце высоко в небе, когда Ланга идет с матерью в магазин. Ветер оставляет поцелуи на его лице и путается в волосах. Чудесный день, который можно провести с матерью; кажется, что уже целая вечность прошла с последнего раза, когда они ходили в гипермаркет вместе. Нанако интересуется, чего он бы хотел на обед и ужин, чтобы знать, что купить. Ланга пожимает плечами. Он никогда не был привередлив; все, что готовила мама, было вкусным. Женщина хихикает, делая какое-то замечание по поводу того, что он не меняется. Ланга не особо понимает, что это может значить, но на всякий случай соглашается, кивнув. Он никогда не знал, что стоит сказать своей матери. Он, если честно, никогда не знал, что стоит сказать кому угодно. Он идет за матерью в продуктовый. Люди, от мала до велика, проходят мимо. Ланга любит наблюдать за ними, размышлять, какой жизнью они живут. Конечно, их лица стираются из памяти, стоит им только скрыться из виду, но ему нравится думать, каково это — быть кем-то другим. Ланге нравится смотреть на пожилые пары, вместе доживающие свои последние годы. Нравится смотреть на матерей, которые обманывают своих детей или все же иногда сдаются и покупают им упаковку печенья, которые ругаются, если дети подсовывают в корзину с покупками что-то ненужное. Ланге нравится смотреть на подростков, которые считают мелочь и считают количество снеков, которые они собираются купить. У всех своя жизнь, о которой Ланга никогда не узнает. Все люди — разные, и Хасэгава находит эту концепцию захватывающей. Ланга наблюдает, как Нанако выбирает овощи. Он не уверен, что между ними есть какая-то разница, оба зеленые и покрыты листьями, но мама выглядит озадаченной. Он тыкает в левый и, кажется, Нанако вполне удовлетворяет его выбор. Она говорит что-то о том, что может использовать этот овощ в очень многих блюдах, и Ланга кивает. Он знает, что через час все это забудет, но продолжает слушать. Ему нравится учиться. Он бы хотел иметь возможность приготовить что-нибудь для близких. Пока они наворачивают круги по продуктовому, Нанако что-то рассказывает, объясняет, даже планирует, что приготовит на неделе, а Ланга слушает. Часто оказывается так, что Ланга просто слушает. Он знает, что должен говорить чуточку больше, высказывать свое мнение, отвечать матери чем-то существеннее кивка или покачивания головой. Он знает, что должен попробовать поддержать диалог, но он просто не может заставить себя. Необходимость говорить всегда напрягала Лангу. Ему никогда не нравилось говорить много. Обычно он просто слушает других. Они обычно куда интереснее, чем он. — Мне жаль, что я редко готовила традиционные блюда, когда ты был маленьким, — произносит Нанако отчасти на английском, отчасти — на японском. У них с Лангой есть дурная привычка смешивать языки во время разговора друг с другом. — Я всегда боюсь, что тебе может не понравиться. — Мне всегда нравится то, что ты готовишь. — Я знаю, но дело в том, что я всегда готовлю одно и то же. И когда мне хочется приготовить что-нибудь новое, — Нанако вздыхает, ставя на место пакет, который взяла, — что-то всегда идет не так. Даже если я следую рецепту, блюда не получаются такими, как мне бы хотелось. Не знаю, что я делаю не так. Ланга опять не находит слов для ответа. Он вспоминает, что мама готовила в Канаде, и понимает — японских блюд действительно было не так много. Он помнит, что в еде всегда было много риса, но сами блюда — точно не японские. Они даже азиатскими не были. У блюд, которые они с семьей ели, и названий-то никогда не было. А еще Ланга вспоминает, что когда-то дерьмово приготовленные блюда китайской кухни на вынос считались экзотикой. — Мне нравится вся твоя еда. Я не привередлив. Далеко не идеальный ответ и совсем не то, что мама хотела бы услышать, но Нанако устраивает и это. Она тепло улыбается, поглаживая ладонь Ланги своей. — Я знаю. И я очень этому рада. — И… — начинает Ланга; он удивляется своей инициативе в разговоре, но, похоже, не так сильно, как удивляется этому Нанако. Через пару секунд молчания он заканчивает свою мысль: — Я всегда могу попросить у мамы Солнышка парочку рецептов. Уверен, она с радостью поможет тебе с готовкой. Нанако смотрит на него удивленно, но с веселой улыбкой на губах. Между ними стоит тишина до тех пор, пока Ланга не начинает ощущать, как сердце бьется о грудную клетку и стучит в ушах. Он чувствует, как кровь приливает к щекам, неловко размахивает руками: — Подожди! Нет! Я не… Я имею ввиду, мама Рэки! Я уверен, что она!.. Ланга стихает, смущенно опустив голову. Все вокруг находят забавным его громкую вспышку английского, но очень скоро возвращаются к своим делам, забывая о Ланге. Но он, конечно, не забывает. Только не когда его мать смеется над ним, все еще ласково поглаживая его руку. Только не когда слова, произнесенные им, все крутятся и крутятся в голове. Солнышко. Солнышко. Солнышко. Он не должен был этого говорить. — Мы поговорим об этом «Солнышке», когда вернемся домой, хорошо? Ланге хочется умереть. Он совершенно не хочет говорить об этом «Солнышке», когда они вернутся домой, но просто кивает и плетется следом за матерью, будто ребенок, который боится потеряться. Ему практически восемнадцать, но он вновь ощущает себя десятилеткой. Ланга чувствует себя таким маленьким, когда все вокруг смотрят на него. Он знает, что на самом деле никто на него не смотрит, но ощущение, что его осуждают, никак не хочет уходить. Все осуждают его за громкий голос. Осуждают за прозвище, которое он выбрал. Осуждают за то, что он назвал чисто платонического лучшего друга Солнышком. Так что Ланга ведет себя, как маленький, отказываясь разговаривать с матерью. Он просто не уверен, что выживет, если поставит себя в такое неловкое положение еще раз.

3 — Рэки

Холодный воздух приятно холодит красные щеки и путается во влажных от пота волосах. Ланге жарко, он дышит загнанно и тяжело, но предается трепету ночи; он не чувствует усталости, хотя знает, что его тело было бы с этим не согласно. Еще одна гонка завершилась победой Ланги, хотя не то чтобы его волновал результат. Для него важнее скорее бросить вызов себе, чем победить в заезде. Но это не значит, что он не любит выигрывать! Ему нравится это ощущение, особенно если Рэки улыбается, машет руками и кричит, что Ланга победил. Но все же самая любимая часть гонки для Хасэгавы — то, что он никогда не повторит один и тот же трюк дважды. Ему нравится угадывать следующий ход противника, пока ветер бьет в лицо. Ему нравится находится в напряжении — и ментальном, и физическом. Разум Ланги пребывает в блаженном туманном состоянии, когда он идет рядом с Рэки; настолько близко, что они то и дело сталкиваются плечами. Рэки говорит, — Рэки всегда говорит — размахивая руками. Улица абсолютно пуста и погружена в темноту, но все еще кажется оживленной, потому что Рэки здесь. Рэки словно создан для того, чтобы осветить все вокруг. Рэки и его энтузиазм, его болтовня о том, как Ланга круто прыгнул-повернул-победил. Рэки и его позитивная, жизнерадостная личность, подобная Солнцу. Ланга знает, что им стоит разойтись по домам или просто завалиться к Каяну, но понимает, что тащит Рэки в совершенно другую сторону. Рэки не сопротивляется; он никогда не сопротивляется. Несмотря на то, что они устали, а мышцы ноют после долгого катания на скейтах, они продолжают путь под полусдохшими уличными фонарями, пиная валяющиеся на дороге камешки. На улице просто клево. Ланге нравится холодный воздух и свобода ночи. И он забирает Рэки себе на подольше. Ланге нравится проводить время с Рэки вдвоем, когда никто не может им помешать. Живот Ланги громко урчит. Голоден. Он всегда много ел, был идеальным стереотипным мальчиком-подростком, но мама всегда относилась к этому с пониманием. Он почти все время проводил вне дома, растрачивая свою энергию на доске. Сначала это был сноубординг, сейчас — скейтбординг. И после сегодняшней ночи его голод вполне понятен. В конце концов, он выложился на полную. Рэки подталкивает его, хихикая, как дурак. Ланга чувствует, как его желудок делает сальто, когда Рэки фыркает, сразу же закрывая рукой рот. Но он все еще хихикает, хрипя, и Ланга еще сильнее влюбляется. Влюбляется в этого мальчика, который всегда стесняется своего смеха, в мальчика, который всегда смолкает, когда понимает, что его смех становится слегка неровным, корявым, в мальчика, который доверяет ему настолько сильно, что позволяет себе смеяться по-настоящему — хрипя, фыркая и глупо хихикая. Ланга еще сильнее влюбляется в этого солнечного мальчика. Ланга любит Рэки. Ланга чертовски любит Рэки, а тот не знает об этом, переплетая их пальцы, чтобы утянуть Хасэгаву в сторону ближайшей круглосуточной точки фаст-фуда. Ланга не совсем понимает, что делает. Его разум затуманен ощущениями мозолистых пальцев Рэки, касающихся его собственных. Ланга чувствует каждый шрам, маленький или глубокий, на чужой ладони. Все, что сейчас понимает разум Ланги, — то, что Рэки все еще говорит, все еще улыбается и все еще тянет Лангу за собой. Все, что сейчас понимает разум Ланги, — то, что он последует за Рэки на край света, если понадобится. — Мы купим бургеров, Солнышко? Брови Рэки опускаются к переносице. Он пялится на Лангу с забавным выражением лица. Но его улыбка даже не дрогнула. Ну, наверное. Его улыбка все еще на месте, но она не такая, какой была раньше. Это больше не неровные зубы и смех. Это немой вопрос, адресованый Ланге. Это… Ланга чувствует, как внутри все холодеет. Солнышко. У него пересыхает в горле. Солнышко. Это — не мама, которая смеется над ним из-за прозвища. Солнышко. Это не незнакомец, о котором Ланга забудет меньше, чем через час. Солнышко. Это не в его голове или сердце. Солнышко. Это — Рэки. Рэки, который теперь знает о его постыдной тайне. Солнышко. Ланга не может отрицать, что Рэки — солнышко, потому что, ну, это чистейшая правда. Он яркий, теплый, сердечный — просто очень-очень важный человек в жизни Ланги. Рэки действительно солнышко, но открыто говорить об этом, говорить такое Каяну в лицо, — искреннее признание в чувствах. Это было признанием в том, что его чувства абсолютно реальны. Наконец Ланга осознал, что его влюбленность в Рэки — больше, чем щенячий восторг или школьная привязанность. Солнышко всегда было неким входом в любовь Ланги, нравится ему это или нет. Солнышко всегда было показателем того, что Ланга думает о Рэки слишком часто, намного больше, чем просто платонически. Смех срывается с губ Рэки, когда он толкает Лангу в плечо. Он вытащил свою ладонь из хватки чужой, и Хасэгава почувствовал, что уже скучает по этому ощущению. Теперь ночной воздух — холодный. Рэки знает, что Ланга сказал. Рэки знает, что Ланга странный. Рэки теперь некомфортно. Ланга снова облажался. Ланга всегда лажает. — Конечно, чувак! Чел, — Рэки снова бьет Лангу в плечо, озаряя все вокруг своей ухмылкой, — я просто умираю от голода. Ты платишь или я? Не помню, кто из нас платил в прошлый раз. Ланга несколько раз моргает, старается соответствовать темпу Рэки. Каян ничего не сказал о прозвище. Он не сказал ничего о Солнышке. Может, каким-то образом Рэки не заметил. Может, не посчитал это странным. — Ты, — Ланга чувствует, как поперек горла встревает ком, но он подавляет свою неловкость. — Ты не против того, что назвал тебя Солнышком? — А почему должен? — у Рэки большие глаза, и они светятся в мерцающем свете уличных фонарей. Он улыбается, показывая неровный ряд передних зубов. — Я имею ввиду, это же не что-нибудь странное, да? Типа английского оскорбления? Ланга ощущает волну облегчения, когда отрицательно качает головой. Рэки не помнит значения этого слова. Милый забывчивый Рэки. Он и не подозревает, насколько сильно Ланга его любит. — Нет, не оскорбление. Это просто… прозвище? Я полагаю? Это не что-нибудь плохое. Клево, когда тебя так называют. — Тогда можешь звать меня так, если хочешь! Милый забывчивый Рэки. Он понятия не имеет, что делает с Лангой, но это нормально. Нормально, пока он может оставаться на стороне Ланги, нормально, пока его теплая ладонь касается холодной ладони Ланги. Нормально, пока он продолжает улыбаться красиво и ярко. Нормально до тех пор, пока они не изменятся. Он любит Рэки и это нормально. Он любит Рэки в любом случае.

4 — Мия

В воздухе ощущается какое-то электричество, заряжающее энергией всех, кто пришел сегодня на S. Ланга наблюдает за скейтерами; одни стоят в стороне, пялясь в экраны телефонов, другие — кричат и болеют за кого-то вместе с друзьями, третьи — бросают друг другу вызовы. Хасэгава наблюдает за всей этой различной атмосферой и за людьми, с которыми не знаком. Он знает, что некоторые из этих людей бросали ему вызов, что многие смотрят на него, но он не знает ни одного из этих людей. Он не знает ни одного человека, за которым наблюдает. Ни одного, кроме его друзей, стоящих у линии старта. Сквозь шум толпы Ланга отчетливо слышит своих друзей. Весь прочий шум как будто фильтруется, остаются только голоса Рэки и Мии. Они, как всегда бывает перед их гонкой, ссорятся. Рэки дразнит Мию; его яркая улыбка превратилась в озорную. Ланге нравится то, что Рэки дразнит Мию точно так же, как Коеми. Рэки поддразнивает, тычет в Чинена, но никогда не делает этого всерьез. Рэки знает, как вывести Мию из себя, но это — просто забава и веселье, Мия никогда не злится на Каяна, даже когда делает вид, что да: скрещивая руки на груди и морщась, выплевывая оскорбление за оскорблением. И Рэки обыкновенно смеется над этими оскорблениями, трепая мальчика по голове. — Ему тринадцать, все такие в этом возрасте, — сказал однажды Рэки когда Ланга спросил, беспокоит ли его сказанное Мией. — Коеми хуже. Она реально знает, куда бить, чтобы было больно. И буквально, и на словах. Она безжалостна. Итак, Рэки просто стоит, улыбаясь, пока Мия рассказывает ему своим самодовольным голосом, что Каян обязательно проиграет. И когда его голос ломается на последнем слове, а лицо краснеет, Рэки просто хихикает. — Хорошо, конечно. Но не удивляйся, если тебе придется делать мою домашку по английскому. Ну знаешь, если вдруг ты проиграешь? Мия разворачивается к Ланге, не знающему, куда себя деть, пока его друзья ссорятся и болтают. Лицо мальчика красное и сморщенное. Ланга задается вопросом, действительно ли он взволнован, или Мия — это просто Мия, ребенок, который еще не научился справляться со своими эмоциями. — Скажи слизняку, что он падет! Ланга пожимает плечами. Оба его друга — потрясающие скейтеры. Так что он просто говорит об этом. Мия не выглядит удовлетворенным таким ответом и пихает руки в карманы, фыркая, а Рэки улыбается и это — все, что имеет значение. Потому что он знает, что в конце эти двое получат удовольствие, не важно, кто победит, а кто — проиграет. Рэки проверяет время на телефоне. Скоро начнется их гонка. Мия переминается с ноги на ногу. Он делает вид, что не нервничает, но Ланга знает, что он слишком серьезно относится к таким соревнованиям. Мия любит выигрывать. Мия хочет выигрывать. Мия чувствует себя хорошо, если ему удается победить. Так он понимает, достаточно ли он хорош или нет. Рэки и Ланга пытались изменить его образ мышления, но это тяжелее, чем казалось на первый взгляд. И все же Ланга хочет, чтобы Мия понимал, что дело не в победе. Именно поэтому он гладит мальчика по спине, улыбаясь. — Ты будешь великолепен, Мия. Ты всегда такой. Не важно, победишь ты или нет. Ты крутой скейтер. Мия наклоняет голову, и капюшон скрывает часть его лица. Они с Рэки очень похожи, когда дело касается похвалы. Он краснеет и прячется, но ему нравится, когда его хвалят. Ему нравится, когда его подбадривают. Им обоим это нравится, но Рэки похвалить сложнее. Рэки без колебаний заткнет Лангу, закрыв его рот рукой, чтобы он прекратил говорить. Однажды Лангу не остановит и это. — И ты, — Ланга разворачивается к Рэки, сжимает его плечи с улыбкой. Рядом с Рэки сложно не улыбаться. — Ты будешь очень крут. Как всегда. Удачи, Солнышко. Рэки улыбается — он всегда улыбается — и кивает, сжимая в руках доску. — Солнышко? — голос Мии громкий, ясный и осуждающий. — Реально? Ты… — он усмехается, пиная валяющиеся на земле камни. Ланге даже не нужно видеть его: руки наверняка в карманах и выражение лица осуждающее. Всегда осуждающее. — Это так мерзко, слизняк. Из всех прозвищ ты выбрал что-то настолько дрянное, как Солнышко? Мерзость. И я не могу поверить! — его голос ломается. — Вы, ребята, могли сказать мне, что встречаетесь! Как долго вы собирались скрывать? Ланга не видит Мию. Ланга вообще ничего не видит. Он не может пошевелиться. Все вокруг замирает. Все вокруг ощущается таким далеким. Его внутренности словно скручиваются, пока мальчик продолжает говорить. Сердце в груди перестает биться. В горле пересыхает. Он плохо себя чувствует. Ланге скоро будет плохо. Очень скоро. Все идет не так. Он не знает, почему удивлен реакцией Мии. Он знает, что Мия неплох в английском. Он знает, что Мия много играет в видеоигры онлайн, общаясь со множеством людей со всего мира. Он знает, что Мия проводит много времени в соцсетях. Он знает, что Мия — не носитель, но уж точно лучше Рэки в английском. Он знает, что Мия понимает его практически всегда, когда он говорит на английском. Но Рэки не знает. Рэки никогда не понимал, что говорит Ланга. Иногда, даже если Ланга говорит по-японски, Рэки смотрит на него так, будто он выпалил первые сто цифр числа Пи или попытался объяснить квадратную формулу. На самом деле нет, потому что Рэки понимает это. Рэки знает математику. Рэки великолепен в математике. Но он просто ужасен, когда дело касается языков. Рэки ужасен в английском, потому что слова слишком сложны для него. Буквы кажутся ему странными. В чем разница между p, d, q и b? Они все выглядят одинаково для Рэки. Так что Ланге может сойти с рук то, что он выпалил что-нибудь на английском рядом с Рэки. Рэки просто признает, что не понимает, и это, кажется, не особо его волнует. Потому что Рэки потрясен в математике, но плох в языках. — Ланга? Хасэгава хватает ртом воздух. Все вокруг размыто. Все, кроме руки Рэки на его собственной. Рэки и то, как его пальцы впиваются в кожу Ланги. Все размыто, все покрыто туманом, все душит Лангу, кроме Рэки. Рэки и его тепло. Рэки и его доброта. — Ланга, ты в порядке, чел? Рэки присаживается рядом, удерживая его на неровной земле. Он не отпускает; кажется, он не собирается отпускать его в ближайшее время. И Ланга за это благодарен, даже если дышит неровно и тяжело. Он благодарен, но чувство вины разъедает его нутро. Он видит панику в красивых, ярких янтарных глазах Рэки, неуверенность, тревогу. Он видит, как Рэки начинает беспокоиться, но так же видит, как Рэки подавляет все это ради него. Ланга видит, как Рэки отодвигает свои чувства и эмоции на второй план ради него. Он изо всех сил старается быть рядом с Лангой, пока это всеподавляющее чувство растет, затмевая все остальное. Лица вокруг расплываются, голос Мии стихает, даже лицо Рэки теряет четкость. Один, два, три, — Ланга пытается сосчитать веснушки на лице Рэки. Один, два, три, — Ланга пытается успокоиться. Один, два, три, — Ланга никогда не испытывал подобного. Один, два, три, — все неправильно. Ланга слышит далекие голоса Джо, Черри и даже Шедоу. Он не понимает, о чем они говорят, но точно слышит. Он слышит Джо, его грохочущий в воздухе низкий голос. Он слышит Черри, его сухой голос, который становится ближе. Он слышит громкий и грубый голос Шедоу, который порой пугал. И еще Мия. Он снова может слышать Мию. Он слышит панические, защитные слова Мии, но все равно их не понимает. Он говорит на английском? Или на японском? Это точно японский; он ведь в Японии, в конце концов. И, наконец, Рэки. Его успокаивающий приятный голос срывается, когда он отворачивается от Ланги. Его добрые глаза становятся жестокими, когда он поворачивается к Чинену. И его голос… Ланга никогда не слышал, чтобы голос Рэки звучал так. — Мы не встречаемся, так что хватит, Мия! Они не встречаются. Слова сотрясают воздух вокруг Ланги. Они никогда не будут встречаться. Рэки не любит Лангу так. Милый, прекрасный Рэки не любит Лангу так, как Ланга любит его. Он даже не знает, насколько сильно Ланга его любит. Прекрасный Рэки с его большими янтарными глазами. Прекрасный Рэки с его красивым смехом, даже когда он фыркает. Ланга любит его, и он даже не знает об этом, потому что никогда не полюбит Лангу в ответ. Не в том ключе, во всяком случае. Толпа, образовавшаяся вокруг Ланги, Рэки и Мии, начинает редеть. К Хасэгаве возвращается зрение; он начинает дышать медленнее. Цвета перестают смешиваться в одно большое пятно, как было несколько мгновениями раньше. Ланга видит, как Джо расталкивает людей. Они не сопротивляются; у Джо есть сила, люди его никогда не спрашивают. Шедоу помогает ему, хотя он скорее отпугивает людей, а не уводит подальше, как Джо. И Мия куда-то исчезает, но Ланга замечает зеленое пятно рядом с Джо, очень маленькое в сравнении с гигантским мужчиной. Это наверняка Мия, но Ланга не до конца уверен. Он вообще во всем не до конца уверен, если быть честным. Ланга замечает, как Черри смотрит на него с Рэки. Он не может прочитать этого мужчину, никогда не мог, но каким-то образом это успокаивает. Присутствие Черри, который стоит тут, скрестив руки на груди и переводя взгляд от двоих парней, Ланги и Рэки, к земле и редеющей толпе, успокаивает. Это как будто защищает. Это… приятно. Ланга не совсем привык, что о нем заботятся, он не совсем привык быть тем, кто на земле, и он не совсем привык быть тем, кто нуждается в помощи, но ему приятно наблюдать за друзьями, которые стремятся помочь ему. Рэки ерзает и падает на колени рядом с ним, запрокидывает голову и глубоко вздыхает. Ох, Рэки трясется. Ланга настолько был занят самим собой, что не заметил, насколько Рэки взволнован. Он дрожит, как лист! Он… Рэки смеется. Он смеется и снова ерзает, пытаясь устроиться настолько удобно, насколько это было возможно на земле. Рэки смеется; его большие яркие глаза сталкиваются со взглядом Ланги. Рэки смеется, пока Ланга, только начинающий успокаиваться, просто сидит напротив, неловкий и смущенный. — Чел, — Рэки трет нос; его голос кажется выше из-за смеха. — Не могу поверить в то, что произошло. Типа, Мия был… Мужик, я не знаю, что сказать. — Ты, — Ланга удивляется, его собственный голос застает его врасплох, но он не останавливается. — Ты хорошо справился. — Думаешь? Щеки Рэки розовеют. Он продолжает тереть нос — это нервный тик. Но он выглядит спокойным. Он улыбается. Такой красивый сейчас. Он всегда выглядит красиво. Ланга кивает, не доверяя своему голосу. И когда он кивает, глаза сами собой опускаются. Его тело горит, а в горле пересохло, но все иначе, не так, как было несколькими мгновениями раньше. Все вокруг сжимается, но тут же приходит в норму. Потому что ему хорошо. Ему хорошо от ощущения руки Рэки на своей, несмотря на то, что Ланга не помнит, когда это случилось. Он не почувствовал, как рука Рэки накрыла его собственную, но сейчас — это все, о чем он может думать. Ланга сглатывает. Рука Рэки на его собственной. Это происходит не в первый раз, — Рэки чрезвычайно физический человек, начиная небольшими прикосновениями типа касания рук, когда они идут бок о бок, и заканчивая жестами вроде объятий — но Ланга не знает, что делать. Сейчас все иначе, не как в остальные разы. У Рэки нет причин держать Лангу за руку, но он все равно почему-то решил это сделать. Он добровольно решил прикоснуться к Ланге даже после его огромного фиаско. — Хей, — Рэки смотрит туда, где стоял Черри, а потом вновь переключается на Лангу, — ты в норме, чел? Ланга снова кивает — это все, на что он способен, особенно когда Рэки смотрит на него так. Его глубокие янтарные глаза словно затуманены чем-то, чему Ланга не может дать определения. Они выглядят мягче или что-нибудь в этом роде. Они не такие большие и не полны возбуждения, как обычно. Глаза Рэки сфокусированы на его лице и на его глазах. Рэки пялится на него так, словно Ланга — единственное, что он может увидеть в этом огромном мире. — Ты можешь рассказать мне, если что-то тебя волнует, ты же знаешь это, да? Сердце Ланги бешено бьется в груди, когда он выпрямляется. Он клянется, что это произошло непроизвольно. Он не собирался пялиться на рот Рэки, глаза сами ловили идеальный изгиб губ, когда Рэки улыбнулся. Это была случайность. Все, что произошло сегодня, было случайностью. — Прости, — выпаливает Ланга, придвигаясь ближе к Рэки, чтобы убедиться наверняка, что тот слышит. Ему хочется убедиться в том, что Рэки знает, что он правда сожалеет обо всем. — Мне жаль, что… что все… Я не должен был!.. Ланга кусает щеку изнутри, падая обратно на землю. Он просто хочет извиниться. Он просто хочет сказать Рэки, что такого больше не повторится, что он будет осторожнее в следующий раз, но все слова застревают в горле. Он не может сказать этого. Он не может сказать ничего. Ланга никогда не может ничего сказать. — Ты про это все с «Солнышко»? Ланга кивает, чувствуя новый прилив стыда. Он ненавидит себя за то, что осмелился позволить себе называть Рэки Солнышком. Это было именем его фантазий. Это было именем, данным мальчику, который мог бы любить в ответ. Это — его чувства, вышедшие из-под контроля. Это — Ланга, влюбленный в невозможное. — Все норм, чувак, — Рэки снова улыбается. Он ерзает, придвигаясь ближе к Ланге. — Я правда не против. Я имею ввиду, это не значит, так что… Тебе можно, чувак. Все в порядке. Внутри Ланги внезапно теплеет из-за того, что Рэки придвинулся ближе, и теперь их колени сталкиваются и соприкасаются. Из-за того, что Рэки успокаивающе выводит круги на коже Ланги своим мозолистым большим пальцем. Из-за того, что Рэки смотрит на него, словно он — действительно единственный человек во всем мире. Из-за того, что щеки Рэки покрываются румянцем, и его веснушки походят на россыпь маленьких звезд на фоне заходящего Солнца. Внутри Ланги все теплеет из-за того, что Рэки рядом. Ланга никогда не хотел, чтобы они менялись, но что-то все же претерпевает изменения. Весь их мир изменился, но это — не обязательно плохо. Изменения не всегда являются чем-то плохим, Ланге приходится напоминать себе об этом, потому что если бы не изменения, он не сидел бы здесь, разглядывая этот красивый, бесконечный «золотой час» в глазах Рэки. Он не был бы тут, не терялся бы в этих глазах. Они бы не могли быть тут — только он и Рэки. Ланга никогда не считал себя застенчивым или нервным. У него никогда не было проблем с тем, чтобы сказать все, что он думает, если его все же вынуждали говорить. Он никогда не был против прозвучать резко или достаточно грубо, потому что это означало, что он честен. Конечно, никогда не повредит быть чуточку мягче, менее прямолинейным, но если все, на что он был способен, — быть резким, пусть так оно и будет. До сих пор это всегда работало. И все же, глядя на Рэки с этими его большими добрыми глазами, Ланга находит себя слегка косноязычным. Слова застревают у него в горле, отказываясь выходить. Сейчас или никогда — Ланга это знает. Он должен сказать сейчас или умереть вместе со своими чувствами, которые придется похоронить глубоко в сердце. Сейчас или у него никогда не будет другого шанса признаться. Сейчас или он больше никогда не сможет увидеть эту красоту вновь. Ногти впиваются в землю; он жмурится. Ланге жарко. Ему кажется, что он вот-вот сгорит изнутри. Сейчас или никогда. Ланга должен сделать это сейчас. — Рэки, ты мне нравишься. Слова слетают с губ, и Ланга напрягается. Он чувствует напряжение даже в плечах, но не может их расслабить. Желудок как будто делает сальто. Он ждет. Ланга не может открыть глаза сейчас. Он ждет. Ощущает, как пальцы Рэки холодят кожу. Он ждет. Он знает, что вот-вот получит отказ. Он ждет. Ждет, когда его сердце окажется разбито. Приятный смех. Фырканье. Пронзительное хихикание. Ланга приоткрывает один глаз и смотрит на Рэки. Его лицо абсолютно красное и по цвету напоминает его огненные волосы, но он хихикает, кивает и улыбается. Он улыбается от уха до уха. Ланга расслабляется и из его легких вырывается облегченный вздох. Рэки его не ненавидит. — Да, чувак? Реально? Ты же именно это имел в виду? Имел ли Ланга это ввиду? Конечно да! Это, должно быть, самая правдивая вещь, что он произносил за всю свою жизнь. Он кивает. Рэки взволнованно смеется. Нервно. Опять трет нос. — Чел, ав, чувак! Это!.. — смех разбивает предложения, кажется, Рэки не способен четко сформулировать мысли сейчас. Его разум, должно быть, просто мечется. — Да, окей, да, мужик! Я имею ввиду… Ав, чувак… — он снова трет нос; лицо Каяна краснеет еще сильнее, хотя Ланга не думал, что такое возможно. — Чувак, это гораздо труднее, чем я думал. Конечно, ты как-то умудрился заставить это все звучать легко. Ты так хорош в таких штуках, чел. — Рэки глубоко вздыхает. Он улыбается, хотя получается слегка неровно и губы дрожат. — Ланга, чувак, ты мне тоже нравишься! Они оба дрожат. Оба трясутся, улыбаются, кивают и смеются. У Ланги перехватывает дыхание, и адреналин струится по венам. Ощущение, ощущение Рэки, сказавшего, что Ланга тоже ему нравится, ощущение Рэки, улыбающегося ему так ярко, похожего на самое настоящее Солнышко, — все это гораздо лучше, чем победить в гонке. Это в миллион раз лучше, чем сложный трюк. Это… Ланга никогда раньше не ощущал подобного. Он ощущает себя невероятно легким и счастливым и не может дышать. Он так счастлив. Самый счастливый человек. Ланге приходится прикусить щеки изнутри, опустить голову и сопротивляться желанию вслух выпалить, как сильно он любит Рэки. Он не может проболтаться об этом, не сейчас. Может, на следующей неделе. Или в следующем месяце. А может завтра. Но не сейчас. Шаг за шагом. Поэтому он ограничивается улыбкой, от которой болят щеки. Он никогда так широко не улыбался. Ланга не уверен, кто они — бойфренды или нет, но он знает, что нравится Рэки. Он нравится Рэки, и они держатся за руки, переплетают пальцы, пока Каян помогает ему подняться. Ланга не уверен, где они сейчас находятся — больше, чем друзья, еще не в отношениях, но они поговорят об этом позже. Они поговорят об этом, оставшись наедине дома. Они поговорят о них самих, об их отношениях, когда смогут спокойно хихикать, как придурки, смущенные и раскрасневшиеся, когда никто не сможет им помешать. А пока единственное, о чем может думать Ланга — теплая рука Рэки, который ведет его к остальным их друзьям. Мия отлипает от Джо, стоит ему только увидеть приближающихся Лангу и Рэки. Он выглядит неуверенным, пока держит руки в карманах, и челка с капюшоном закрывают часть его лица. В такие моменты Ланга осознает, насколько Мия юн. В такие моменты он понимает, что Мия — едва подросток, а он сам — уже почти взрослый. Ланга не злится на Мию, но тот, должно быть, не знает об этом. Мия, должно быть, недостаточно взрослый, чтобы понимать, что и ему позволено лажать иногда. Особенно пока он пытается быть лучшим во всем, что делает. Рэки скидывает с мальчика капюшон и привычно треплет его волосы. Ланга просто стоит рядом, наблюдая, как эти двое взаимодействуют. Он видит, как глаза Мии расширяются в приятном удивлении, как он мажет взглядом по Рэки и снова натягивает на голову капюшон, фыркая. Ланга видит, как Рэки улыбается, напоминая о гонке; видит, как Мия расслабляется, отходя от Джо; еще он видит, как Черри и Джо обмениваются взглядами, разговаривая без слов. Ланга не может понять их, но знает, что все в порядке. Рэки переминается с ноги на ногу, стряхивая с себя напряжение, а Мия разминает плечи. Они оба выглядят возбужденными, очевидно готовые сразить друг друга прямо сейчас. Людей становится больше. Ланга знает, что сейчас будет крутая гонка. Ланга знает, что оба — и Мия, и Рэки, — относятся друг к другу, как к сильному сопернику. Спустя несколько минут толпа окончательно окружает пространство около стартовой линии. Почти пора начинать. Рэки против Мии. Два потрясающих скейтера столкнутся лицом к лицу. Никто не хочет пропускать такое, даже если гонка начнется немного позже, чем должна была. Рэки подпрыгивает, скользит руками от плеч Ланги вниз, пока не находит его ладони, и переплетает их пальцы. Рэки улыбается, ярко, тепло и солнечно, показывая красивые неровные зубы. Ланга не может что-нибудь сделать, но он улыбается в ответ. — Почти пора. Ланга кивает. — Ты будешь великолепен, Рэки. — Эй, Ланга? — Хасэгава вопросительно мычит, наблюдая за тем, как Рэки размахивает замком из их рук. Его щеки почему-то алеют. — Можешь сказать снова? Пожалуйста. Ланга хмурится и наклоняет голову. — Сказать что? — Ты знаешь! Ну, знаешь… штуку? Ох. Сложно подавить смех, готовый вот-вот сорваться с губ. Если раньше мог бы быть не влюблен, то сейчас это определенно не так. Как он мог бы не любить Рэки, глядящего на него так, кусающего губы и неловко переминающегося с ноги на ногу. Как он мог не любить такое солнышко? Ланга не знает, что заставило его поступить именно так, но он соврет, если скажет, что сожалеет. Он не сожалеет о том, что притянул запнувшегося от неожиданности Рэки ближе. Он не сожалеет о том, что оставляет легкий поцелуй на чужой теплой щеке. Он не жалеет, когда шепот срывается с его губ: — Удачи, Солнышко. Выиграй ради меня.