Помутнение

      Данте не заметил, как дождь вошел вслед за ним в темноту агентства, скатываясь каплями из уголков глаз и оставляя дорожки на его лице. В последний раз он плакал лишь после смерти матери, и с тех пор словно забыл, что такое слезы – но там, возле Темен-ни-гру, снова почувствовал себя мальчиком, запертым в шкафу. Плакать было неприятно: это не приносило никакого облегчения, более того, он не понимал, почему. Почему он плачет по человеку, с которым никогда не был близок. О котором больше не осталось никаких воспоминаний, кроме тех, что связаны с болью и кровью. А он как последний дурак продолжал к ним тянуться, надеясь найти в них что-то еще.       Он знал Вергилия на протяжении восьми лет и двух случайных встреч – и этого было крайне мало для того, чтобы знать его. Данте думал, что знал, но, по сути, не знал ничего. Вергилия, наверное, никогда это не заботило. Он оборвал связь в тот момент, когда Данте нуждался в ней больше всего. Жестко и резко, словно ее не существовало вовсе. Вергилию, отрицающему свою человечность, было проще – и сейчас Данте впервые за столько лет жалел, что не мог поступить так же.       Пиво в холодильнике закончилось очень быстро, а туман все никак не заполнял сознание. Сын Спарды, так его называли те, кто встречался ему на пути. Данте не задумывался об этом специально, но где-то из глубины в такие моменты невольно всплывала мысль о Вергилии. В его старшем близнеце было гораздо больше от Спарды, настолько, что по итогу он даже закончил, как отец. После потери матери Вергилий был единственным кусочком их неудавшейся семьи и последней надеждой на то, чтобы эту семью сохранить. Пусть эфемерной и неоправданной, но теперь у Данте не было даже этой надежды. Одиночество, к которому он привык, как к близкому другу, вероломно приставило нож к его спине.       Дождь пытался смыть следы, но Данте все еще пах его кровью. Их запахи не могли различить даже высшее демоны, но Данте знал совершенно точно, как пахнет Вергилий. Это происходило инстинктивно, на подсознательном уровне, и младший сын Спарды был уверен, что Вергилий мог так же безошибочно найти его по запаху. Это была та связь, которую старший близнец оборвать не смог. Нерушимая, вечная. Данная от рождения как великий дар, который никто из них так и не смог оценить по достоинству.       На столе блеснул металл парных пистолетов, черного и белого, Эбони и Айвори, привлекая к себе пустой отрешенный взгляд. Один из них Вергилий держал в руке перед тем, как окончательно исчезнуть из жизни Данте. Иронично, что пистолеты были идентичными, внешне отличаясь только цветом. Так уж вышло, что Вергилию достался Эбони, и сейчас промелькнувшее в голове абсолютно дурацкое сравнение вызвало у Данте горькую усмешку: пистолет был темным, как и его близнец. Должно быть, на рукоятке еще остались отпечатки его пальцев. Ленивым движением младший близнец подтянул к себе пистолет, не поднимая со стола и не давая запахам смешаться. Он был неестественно сильным; чутье обострилось, стоило только дать телу сигнал, что это Вергилий. Так всегда случалось. Одно только имя брата служило катализатором всех химических реакций, происходивших в его организме. Слыша его, Данте чувствовал злость, обиду, вину – и нечто странное, не поддающееся никаким объяснениям, но страстно разрывающее его грудь. Младший сын Спарды закрыл глаза и склонился над столом, чтобы провести языком вдоль гладкой рукоятки, слизывая чужой запах и урча от противоестественного удовлетворения. Внутри едва заметно шелохнулся спящий демон, и Данте сжал свое колено, натягивая ткань штанов, но было уже поздно – демоническое приоткрыло глаза и разлилось по венам, требуя большего. С тихим рыком он юркнул языком в скобу пистолета, надавливая на спусковой крючок – где-то тут лежал указательный палец Вергилия. Привкус металла добавлял горечи, а может, горько было от того, что в течение стольких лет Данте не мог прикоснуться к брату напрямую. Лязг мечей, несколько колких фраз и остающееся после каждой их драки ощущение пустоты – это все, что у них было.       Данте хотелось насытиться сполна.       Запах и вкус Вергилия опьянял своей близостью, и младший близнец не заметил, как его пальцы принялись нервно теребить край штанов, откликаясь на манящий зов тела. Стоило только ослабить давление ширинки, как ладонь обожгла член прикосновением. Данте зажмурился, вдыхая запах и практически ощущая рядом присутствие своего брата. Это могла бы быть его ладонь, властная, не терпящая никаких церемоний – и словно в подтверждение Данте грубо сжал чувствительную плоть, задыхаясь от неожиданно горячих фантазий. Комнату заполнил стон, срывающийся на высокие нотки: нижняя губа младшего близнеца все еще слегка дергалась от подступающих слез. Свободной ладонью он дотянулся до пистолета, обхватывая его за рукоять и позволяя запахам смешаться. Мгновение – и холодный ствол медленно заскользил от живота к члену, словно Данте водил по телу кубиком льда. Дрожь от холода соединялась с дрожью, которую дарило ощущение опасности. Данте держал палец на спусковом крючке, играя с огнем, не сомневаясь, что Вергилий бы поступил точно так же, но с более острым оружием. Рельефный корпус натирал пульсирующие вены, царапал нежную кожу у головки, и у Данте кружилась голова; он представлял довольную ухмылку на лице брата при виде такого действа. Его собственное загнанное дыхание эхом звучало в ушах, позволяя думать, что это дыхание Вергилия. Поверить в это с закрытыми глазами было не сложно.       Данте упал грудью на стол, тяжело всхлипывая и вжимаясь губами в его поверхность, пока его ладони – нет, ладони Вергилия – продолжали доставлять ему удовольствие под столом. Ерзая, он спустил с себя штаны, тут же расставляя ноги пошире, чтобы холод металла коснулся внутренней стороны бедра и вжался в место под яйцами. Данте заскулил, пачкая смазкой руку; возбуждение подстрекало его идти дальше, а может быть, сам голос Вергилия шептал ему подтянуть ноги на кресло, путаясь в спущенных до щиколоток штанах, и выгнуться над столом. Данте готов был поклясться, что чувствовал его пальцы на позвоночнике, они кололись холодом и скользили к пояснице, а затем опустились в ложбинку между ягодиц – и только потом, на секунду вынырнув в реальность, младший сын Спарды понял, что это был его собственный пистолет. Но Данте предпочитал сходить с ума, представляя между ягодиц член своего брата. Гладить сжимающееся отверстие дулом Эбони и балансировать на грани совершенно безумных страстей. Прилипая грудью к поверхности стола, Данте водил вокруг тугого колечка мышц пальцами второй руки и понимал, что желание почувствовать хоть какую-то часть Вергилия внутри гораздо сильнее боли, что он неминуемо ощутит. Палец беспардонно толкнулся в мышцы – старший близнец бы не спрашивал разрешения, – и Данте уронил ладонь с пистолетом на стол, содрогаясь от внезапного напряжения. Одного пальца будет мало; тяжело отдышавшись и едва не вгрызаясь зубами в деревянную поверхность, он добавил еще два, продавливая узкий край отверстия. Данте думал, что будет больнее, но он был слишком одурманен своими фантазиями и погрузился в негу раньше, чем положено. Лежащий рядом с его лицом пистолет окутывал вожделенным запахом, заставляя выпадать из мучительной реальности. Язык снова скользнул вдоль металлического корпуса, на сей раз задерживаясь в выходном отверстии, облизывая стенки и чувствуя на них остатки пороха и сажи. Он бы точно так же вылизывал Вергилия, тщательно и послушно, если бы только он ему позволил. Губы медленно обхватили ствол, и Данте снова застонал от того, насколько ярко ему представлялся его брат, придерживающий его за подбородок и не дающий потерять ни капли. К тому времени пальцы уже гладили простату, и это простое действие выворачивало его наизнанку от удовольствия, заставляло прогибаться будто под тяжестью чужого тела и принимать его в себя. Данте выпустил ствол изо рта, наблюдая за тем, как между ними натягивается несколько ниточек слюны и тут же рвется; пальцы благосклонно уступили место, растягивая отверстие на допустимую ширину. Он слишком долго терпел, слишком долго вынашивал в себе эти чувства, чтобы бояться. Демоническая регенерация сделает свое дело, когда все закончится; хоть какой-то прок от этого дерьма, что таки свалился на его плечи, как он ни пытался бежать.       Контраст металла и припухшей раздраженной кожи был поразительным, словно это не он водил пистолетом у себя между ног, а Вергилий прожигал его холодным лезвием своей катаны. Данте вновь зажмурился и прикусил губу, чтобы не кричать – но имя брата все-таки вырвалось из охрипшей и сорванной глотки. Он чувствовал, как мушка пистолета вдавливается в стенку, но входящий следом ледяной ствол анестезировал неприятные ощущения. Его собственный член скользил по поверхности стола, оставляя разводы смазки; Данте резко двигал бедрами, представляя, что это Вергилий задает темп. Это было так в его духе, не знать пощады к тем, кто проявляет слабость – но именно он и был для Данте наибольшей слабостью. Ствол царапал его изнутри, но младшему сыну Спарды это казалось блаженством, желанной близостью с братом, которую он не мог себе позволить – и не позволит уже никогда. Злость и обида заставляли его сильнее вгонять металл в тугие мышцы, до горьких всхлипов и слез в уголках глаз. Он открыл их и, увидев перед собой лицо матери, стыдливо отвернулся, но бунтарская природа не позволила ему прекратить. Еще несколько грубых толчков, и ствол начал скользить без труда, натирая простату. Данте крутил пистолет в ладони, меняя угол вхождения и вздыхая от того, как сильно он раскрылся. Оставшийся без внимания член требовал ласки, но Данте хотел довести себя без рук. Вергилий бы ни за что не позволил ему к себе прикасаться. Он жалел сейчас только об одном, что минуты удовольствия длятся так недолго. Что движение холодного ствола в тугих стенках сотрясает тело в предвестии оргазма, проступает пó‎том, выливается смазкой на стол, но не дает насладиться этим процессом сполна. Он пытался ухватиться за эти остаточные ощущения сквозь стиснутые зубы, но бедра лишь наращивали темп; Данте чувствовал, как горят края отверстия от грубого трения, и мечтал от том, чтобы ощутить там влажный язык – а потом он мог бы толкнуться внутрь, зализывая раны прежде, чем они затянутся регенерацией. Эта мысль перехватила дыхание, и младший близнец посмел нарушить свое собственное правило: свободная ладонь предательски коснулась члена, и это стало последней каплей. Данте взвыл, вжимаясь плечом в стол и пачкая его спермой; его тело вздрагивало, инстинктивно продолжало двигаться навстречу стволу, желая отхватить еще немного удовольствия в эти мгновения. Образ Вергилия растаял. Его и не было никогда в этой комнате, это лишь мимолетная одурь, помутнение, оставляющая после себя разочарование и стыд. Трясущийся палец все так же лежал на спусковом крючке, аккуратно поглаживая, но не нажимая; только когда Данте вернул пистолет на стол, он смог судорожно выдохнуть, чувствуя себя измотанным и физически, и эмоционально. Он больше не слышал запаха брата, вокруг был только его собственный, из похоти, обиды и напряжения. Долгожданный оргазм не принес ему облегчения, и на какую-то секунду в голове Данте промелькнула мысль: нужно было нажать.       – Зачем, – просипел он, в бессилии цепляясь ногтями за поверхность стола. – Зачем, Верджил…       А дождь все не прекращался.