***
21 августа 2022 г., 02:05
Деревья и зелёные поля бегут за окном, кажется, целую вечность.
Бакуго равнодушно пялится на них, находясь мыслями совсем в другом месте.
Для ученика средней школы принудительная поездка на отшиб Японии — не лучший способ провести каникулы.
Бакуго предпочёл бы оказаться в горах, — идеально: в полном одиночестве, — или провести половину лета в дороге до загородного озера, и столько же обратно. Можно было бы даже устроиться на подработку.
Идей рождалось много, все они перебирались ещё с конца апреля, и варианта «уехать в незнакомую глушь» среди них не наблюдалось.
Но с каргой на переднем сидении спорить было бесполезно, да и пара мощных подзатыльник в довесок к железобетонным аргументам («Я тебя карманных лишу») оказались весьма убедительными.
Бакуго концентрирует взгляд на пейзаже, отвлекаясь от раздражающих мыслей.
За окном желтеет подсолнечное поле — бесконечно длинное и вырвиглазно яркое.
На календарном листе не зачёркнута даже половина июньских чисел.
Деревня, в которой живут бабушка с дедушкой, расположена недалеко от префектуры Сидзуоки — родной местности Кацуки.
Все постройки ужились на достаточно большом расстоянии друг от друга, чтобы позволить владельцам окружить своё жилище огородами и десятками квадратных метров кукурузы.
В двенадцатом часу дня семья Бакуго остановилась у двухэтажного кирпичного дома с серой крышей.
Внешний вид здания обнадёживал: в таких, по закону фильмов, происходит что-нибудь интересное.
Может, на чердаке найдётся древняя книга по оккультизму, или среди морковных грядок обнаружатся останки людоеда с головой свиньи.
В первый же день Кацуки обошёл каждый угол обоих этажей, двора и сарая, залез в подвал, на чердак и в кладовку.
Ни запрещённых книг, ни чьих-либо останков обнаружено не было, (если не считать кучку мёртвых мух на чердачном подоконнике).
Ничто из увиденного не стоило должного внимания, кроме, пожалуй, палисадника с лилиями, около которых под вечер начали увиваться крупные бражники. Бакуго рассматривал их немного дольше, чем всё остальное. На жужжащих грузных бабочках всё интересное закончилось, не успев начаться.
Не беря во внимание обветшалые карнизы и крыльцо со старыми скрипучими досками, дом и близко не подобрался к канонам фильмов. Даже чердак оказался не заперт.
За ужином парень был пугающие молчалив, а во сне скрипел зубами сильнее, чем обычно.
Телефонный сигнал так и не был пойман ни в комнате, ни во дворе, ни на крыше в позе ласточки.
Они тут почти на три месяца. Подумать только.
Поскольку вся территория проживания была исследована в первый же день, единственным вариантом осталось изучение территории вне участка.
Кацуки встал с утра пораньше, умылся, схватил со стола что-то приготовленное бабушкой, подрывающейся раньше, чем кто-либо в доме — а может во всей округе, — и, бросив сухое «я гулять», ушёл.
Утро оставалось тёмным и серым, небо — чистым, а Бакуго — на удивление спокойным.
В паре сотен метров от дома зеленела роща, и было решено потеряться там до обеда.
Украденный кусок продовольствия оказался зерновым хлебом, который пару раз попытались атаковать бесстрашные птицы, стоило только ослабить бдительность и убрать руку от кармана, в котором хранились запасы, поэтому пришлось умять провизию в срочном порядке.
Четвертинку своей доли Кацуки всё-таки оставил на земле, и вскоре кусок был унесён довольным воробьями.
Непримятая трава блестела росой.
Невысокие деревья, — в некоторых из них Бакуго узнал сливы, — ловили ветками остатки ночной сырости. Сочная зелень крон казалась пластиковой. Ветра не было, но воздух, ещё не успевший нагреться с ночи, слегка морозил голые колени. В голове пронеслась запоздалая мысль о необходимости более тёплой одежды в утреннее время. Оставалось ждать, пока начинающие пробиваться сквозь стволы лучи прогреют воздух и подмёрзшие ноги.
Позади Кацуки зашелестели листья — резко и коротко; так, как не шелестят от ветра. Несколько птиц испуганно пронеслись между стволами.
Бояться не хотелось, но получилось само собой.
По ветке что-то глухо шкрябнуло.
Пара зелёных плодов стукнулись о землю. Послышалось тихое «ой».
Бакуго поднял голову.
На дереве сидел парнишка и с явным любопытством смотрел на него.
— Привет!
Блондин принял максимально недружелюбный вид, надеясь, что таким образом сможет отпугнуть сливового Тарзана.
Незнакомец зацепился руками за ветку, на которой до этого сидел, свесился с неё и, пару раз качнувшись, приземлился рядом с Кацуки.
— Я тебя здесь раньше не видел.
Ярко-красные волосы парня, явно давно не стриженные, почти касались плеч; радужки глаз отдавали махагоном.
Приветливая улыбка обнажила ряд мелких зубов — нижние клыки выдавались чуть вперёд. Щёки и нос уже зарумянились от солнца. А ведь лето только началось.
— И не увидишь скоро, — буркнул Бакуго в ответ на заинтересованный взгляд.
Такое пристальное внимание смущало Кацуки, и раздражение появлялось как привычная реакция, выученная за невероятно долгие, — на скромный взгляд Бакуго, — 14 лет.
Лицо рыжего парня мгновенно приняло удивлённый вид.
— Почему?
Бакуго закатил глаза.
— Я здесь на лето.
Обычно раздражения в голосе хватало, чтобы люди открестились от разговоров, но, кажется, собеседник был не очень смышлёным, и невербальные знаки считывал плохо. Это злило по-настоящему.
— А-а, — понимающие протянул мальчишка, снова улыбнулся и выставил мозолистую ладонь для рукопожатия. — Киришима Эйджиро. Рад знакомству.
Бакуго посмотрел на чужую руку с равнодушием, оставляя собственные ладони в карманах.
— Ага, — сухо бросил он и развернулся, желая найти более спокойное место.
Киришима, ни разу не смутившись, чесанул затылок и подскочил к удаляющемуся блондину.
— Хей, хочешь провожу тебя к…
— Нет, — резко оборвал Бакуго, даже не повернувшись в сторону сравнявшегося с ним парня.
— Я же ещё даже не предложил, — со спокойной улыбкой поднял брови тот.
— Я никуда с тобой не пойду, — отрезал Кацуки, всё ещё не удостоив Киришиму взглядом.
— Даже стрелять из рогатки по кошкам, или закидывать петарды в курятник?
Кацуки затормозил и непонимающе уставился на красноволосое недоразумение.
— Зачем бы мне делать что-то из этого, придурок? — недовольно рыкнул блондин.
Киришима пожал плечами.
— Выглядишь как кто-то, кому нравятся подобные занятия, — ответил он и мягко улыбнулся. — Рад, что это не так.
Бакуго фыркнул который раз за утро и продолжил движение по неизвестной ему дороге.
— Так ты из тех, кто просто спорит со всем по привычке? — не очень тактично, но совсем без осуждения спросил Киришима, и Бакуго аж задохнулся от возмущения.
— Иди к чёрту! — в сердцах рявкнул он, ускоряясь.
— Тогда почему бы тебе не сходить к обрыву? — предложил Киришима, снова пристроившись рядом, как послушный щенок. — Там неплохие виды.
Кацуки призадумался, но шагу не убавил.
— К обрыву?
— Я покажу дорогу! — оживился Эйджиро и рванул вперёд. — Пойдём!
— Эй! — гаркнул на него Бакуго, срываясь следом. — Не смей идти впереди меня!
Из-за цветочных холмов выглядывали утренние лучи, голубое небо белело у макушек деревьев.
Лето только началось.
***
Обрывом, как оказалось, Киришима называл холм с осыпавшимся боком, возвышающийся над полем метра на два. Если подойти поближе к краю, где зелень холма превращается в засохшую грязь, смешанную с землёй, и если наступить, то часть, наверное, осыплется. Обычно весьма расслабляющая манипуляция. Сродни прогулке по свежему тонкому льду. Захотелось проверить, но все действия, демонстрирующие хоть какую-то заинтересованность к месту, испортившему надежды на внушительный пейзаж, резко стали жёстко табуированными, так что Бакуго просто сильнее нахмурился. Киришима смотрел на поле с такой гордостью, будто он лично усаживал цветами каждый квадратный метр. — Я ждал чего-то покруче, — озвучил Бакуго свои мысли. На него посмотрели с лёгким удивлением. — Чего, например? Кацуки недовольно цокнул. Кажется, над ним просто издеваются, намеренно выводя из себя. Не может этот деревенский болван действительно не понимать, как должны выглядеть обрывы. Такое узнают ещё в начальных классах: смотрят картинки в книжках или фотографии в глянцевых буклетах. Дурака строит. — Моря? — максимально неточное описание, но бьющиеся о подножие скалы волны — первое, что пришло в голову при слове «обрыв». — Это, — светлая макушка кивает в сторону, подразумевая луг, — выглядит жалко. Киришима снова осмотрел выстилающийся до горизонта ковёр зелени и пожал плечами. — А по-моему, выглядит здорово. Ответом ему было очередное недовольное фырканье. Эйджиро опустил глаза, пошарил по траве взглядом и сел, выставив вперёд полусогнутые ноги и устроив локти на коленях. — Кстати, разве учёба уже закончилась? — подал он голос, вырывая блондина из раздумий. — Почему ты уехал? — Я не в Японии учусь, учебный год другой, — коротко ответил Бакуго. Услышав протяжное «а-а», он немного расслабился: кажется, дополнительных вопросов на этот счёт парень задавать не собирался. — А ты разве не должен учиться сейчас? — безучастно напомнил Бакуго. — Так сегодня воскресенье, а завтра прогуляю, — легко отчитался Киришима. — Сдам экзамены в июле и всё, каникулы. Пятна распустившихся цветов смешивались с сочной зеленью травы. Фиолетовые, белые, жёлтые, красные — мелкие точки собирались в пёстрые лужи, перегоняя блики по всему лугу. Киришима был уверен, что в этой траве прячется океан оттенков, названия которым он не знает. Бакуго был уверен, что это лето он потратит впустую. — Так как тебя зовут? — спокойствие трещит от очередного вопроса. — Бакуго Кацуки, — нехотя отвечает блондин. — Класс, — к чему-то изрекает Киришима, и становится тихо. Именно о такой тишине давно мечтал Бакуго. Если прикрыть глаза или просто не вертеть головой, то можно вообразить, будто во всём поле никого больше нет, и тогда ощущение свободы подбивает в спину, а дыхание будто становится глубже. Захотелось раскинуть руки и упасть назад, чтобы ветер подхватил под локти и уложил в траву. От этих мыслей Бакуго почти улыбается. Угасание враждебности не остаётся незамеченным. — Так что, нравится тебе мой обрыв? — Эйджиро хитро улыбается, но по глазам видно, что ждёт положительного ответа. — Это не обрыв, — упрямится Кацуки. — Ты своими словами все настоящие обрывы оскорбляешь. Бабочка с лимонным крыльями пикирует на пёструю футболку. — А я других не видел, — красные пряди спадают на переносицу, мешая всматриваться в горизонт, и Киришима откидывает их назад. — Ты за пределами деревни был когда-нибудь? — голос грубый, и вопрос кажется лёгким наездом. — Не был, — звучит ожидаемый ответ. Бакуго почти грустно от его слов. Но только почти. — И чем ты тут занимаешься каждое лето? — Ну, дома дела есть. Урожай там, птицы. Я немного помогаю, как получается, — Киришима аккуратно ссаживает бабочку с футболки, поддевая пальцем, и она неловко порхает от него подальше. — Родители сказали, что, когда мне будет 20, я смогу поехать куда-нибудь, куда захочу. А пока нельзя. Пара муравьёв бегает по ногам и Бакуго смахивает их пальцами, как веником. Он понятливо хмыкает. Ему кажется, что никто мальчишку никуда не отпустит, а Киришима — ребёнок, не осознающий правду или не желающий её принимать. — Если будешь и дальше школу прогуливать, то не поедешь, — уверяет Бакуго. — А ты разве не прогуливаешь школу обычно? — впервые за долгое время Киришима поднимает глаза на Кацуки. — Я отличник, — заявляет тот. — И посещаемость у меня идеальная. — Ого, — только и слышится в ответ. Бакуго воспринимает это как личное оскорбление и мгновенно вскипает. — Что значит «ого»?! — Выглядишь как школьный задира. Не думал, что такие хорошо учатся. Логические цепочки и навыки анализа у Киришимы были на уровне второго класса начальной школы. Кацуки активно краснеет и судорожно думает, слишком ли дурным тоном будет стукнуть по затылку человека, с которым познакомился меньше часа назад. Пока он разминает кулаки Киришима подаёт голос. — Я когда тебя увидел, подумал, что ты классный, и с тобой будет здорово дружить. Бакуго выдыхает. — Звучишь как девятилетний ребёнок. — Зато правда, — Эйджиро мучает оторванную травинку, похожую на пушистую штуковину со смешным названием, которой смахивают пыль. — Никто особо не ходит по утрам в рощу. Только те, кто любит природу, либо кому совсем некуда себя деть, — честные глаза снова поднимаются на Кацуки, пока он решает, к какой из озвученных категорий можно отнести самого Киришиму. — Когда я с тобой заговорил, то подумал, что ошибся. Но всё-таки ты интересный. Небо становится светло-рыжим, пространство заполняет шелест близрастущих кустов. — Ты странный, — заявляет Кацуки после недолгих раздумий. — Может быть. Мне такое уже говорили, — признаётся Киришима, и уточняет. — А в хорошем, или в плохом смысле? Блондин жмёт плечами. — Я пока не понял. Может, пойму потом, а может — нет. Эйджиро улыбается. «Может, пойму потом» — это значит, что Бакуго будет с ним общаться. Значит, что у Эйджиро теперь новый друг. Он смотрит на горизонт и чувствует, как что-то хорошее мягко щекочет нутро. Как же громко стрекочут цикады по утрам.***
Эйджиро младше Кацуки на полгода, троечник, не может выбрать между собаками и кошками, предпочитает тыквенные запеканки морковным, больше любит дожди по вечерам, чем по утрам; трижды старался строить домики на дереве, не переносит уколы, стоматологов и змей, и почти каждое лето сгорает на солнце. И ещё до жути болтлив, потому что всё вышеупомянутое Бакуго узнаёт не больше, чем за пять минут пути. А он даже не спрашивал. Даже заткнуться просил несколько раз. Зелёные холмы, среди которых залегла дорожка вытоптанной травы, уже вовсю тонули в солнечном тепле — где-то далеко за ними мычат коровы. Все цветы проснулись, и Киришима подходит почти к каждому крупному бутону, чтобы обсмотреть и понюхать его, и прекращает только тогда, когда из одной особенно большой ромашки ему навстречу вылетает недовольный шмель. Но мальчишка как-то очень быстро оправляется от внепланового столкновения, и уже спустя полминуты он опять бодрый и отвратительно жизнерадостный. «…и похож на пугало после рандеву с воронами», — добавляет про себя Кацуки, глядя на растрёпанные алые волосы и кучу мелких ссадин, покрывающих ноги и руки мальчишки. — Ты помрёшь, если помолчишь минуту? — спрашивает он, когда Киришима с повествования о всей своей красочной жизни переключается на разглагольствования о том, насколько «улыбчивое» сегодня небо. Бакуго мечтает оглохнуть. — Ну, ты же согласен? — Киришима беззаботно забрасывает руки за голову. — Облака сегодня тоже выглядят очень добрыми, и ветер сладкий, ты ведь это чувствуешь? — Я чувствую только то, что ты меня раздражаешь, — рычит Кацуки, и слегка давится воздухом, когда в плечо мягко бьёт чужой локоть. — Ты не настолько злобный, как хочешь казаться, — деревенский олух заглядывает в лицо и опять улыбается. Слишком близко. — Эй! — блондин отскакивает в сторону как от горячей сковороды, корча угрожающую гримасу. — Личное пространство, Дерьмоволосый. Слышал про такую штуку? Бакуго размышляет, что будет эффективнее: полезть в драку или сказать, что стрелять из рогатки по кошкам — не такая уж глупая затея. — Как ты меня назвал? — смеётся Эйджиро, трепля самого себя по макушке и рассматривая болтающиеся перед глазами патлы. — Я, конечно, знал, что они многим могут не нравиться, но чтоб прям так. Глаза закатывать уже физически больно. Когда Кацуки начинает понимать, где они находятся, Киришима тормозит у зелёного забора. Всё, что за ним видно — небольшой двор, одноэтажная хатка и пара сараев. — Вот мой дом, — торжественно объявляет Эйджиро. — Можешь приходить когда хочешь, я рано встаю. Ну, иногда, конечно, не очень рано, но обычно раньше восьми и… — мальчишка спотыкается в словах, глядя куда-то за спину Кацуки. — Ой, мам! Бакуго оборачивается и сталкивается взглядом с невысокой темноволосой женщиной, наверное, ровесницей его собственной матери. Она тепло улыбается, поправляя одной рукой пряди, выбившиеся из пучка на затылке. В другой руке она держит медный таз, наполненный свежевыстиранным бельём. — Кто это с тобой, Эйджиро? «Неважно, и вообще уже ухожу, всего доброго». Блондин не успевает открыть рта. — Это Бакуго, мой друг, — озвучивает мальчишка новый статус Кацуки, и тот поворачивается на него, взглядом транслируя насущный вопрос: «с какого это чёрта?» Но Киришима ни мыслей, ни взглядов, всё-таки, не читает. Он даже простую человеческую речь, кажется, не особо-то понимает, потому что по стабильным указаниям дороги далеко и надолго, нежелание Бакуго иметь с парнем хоть что-нибудь общее не заметит только мёртвый. — Здравствуй, Бакуго, — тепло улыбается женщина, и Кацуки даже стыдно ей дерзить. — Не хотите клубничного пирога с чаем? — Мне пора домой, — выдаёт парень, игнорируя все «здравствуйте», «спасибо» и прочие азы вежливого диалога. Страшно, когда с тобой обращаются тактично и любезно. Живот, готовый от голода выть белугой, не улучшает ситуацию: всё-таки кусок хлеба ранним утром — такой себе перекус. Перед предложением о чае отказаться сложно, но Кацуки сильный. И упрямый. Поэтому, пока его не заставил краснеть страдальческий вопль собственной утробы, он спешит удалиться из поля зрения семейства Киришимы, предварительно кинув женщине «всего доброго». Но не проходит минуты, как позади раздаются быстрые тяжёлые шаги. — Вот, — Эйджиро, восстанавливая дыхание, протягивает свёрток пергамента для выпечки. — Мама сказала передать. Кацуки кривится. — Не нужно. Забери. — Она твою бабушку знает. Сказала обязательно отдать. Или давай я с тобой пойду, если нести не хочешь. — Ещё чего! — Кацуки живо забирает свёрток. — Спасибо! — ни нотки благодарности в голосе. Он уходит, не оглядываясь, и выдыхает только когда слышит голос Киришимы далеко позади. — Увидимся! «В рощу больше ни ногой», — думает Кацуки, жуя кусок вкуснейшего на его памяти пирога.***
На следующее утро мать кричит Кацуки спуститься, и когда он это делает — сразу же хочет вернуться обратно. — Доброе утро! — дурацкая мелкозубая улыбка встречает его на пороге собственного дома. — О нет, какого чёрта? Бакуго не настроен на контакт: он весь свой скудный запас дружелюбия истратил ещё вчера, причём в первые полчаса знакомства, и немного при встрече с мамой Эйджиро. — Заходи, заходи, — слышится непривычно приторный голос старой карги, пока блондин решает, насколько он не рад никому их присутствующих. — Ты прости, Кацуки у нас балбес неотёсанный, гостеприимство — это не про него. — Чего это ты творишь, ведьма?! — парень получает увесистый подзатыльник и с грозным рычанием пялится на Мицуки, которая уже успела познакомиться с гостем. — Проходи, посидите у нас. Не помню, когда в последний раз видела друзей Кацуки, — воркует женщина, нещадно игнорируя негодование сына. — Не помню, чтобы у него вообще… — Никаких «у нас»! — протестует Кацуки и стремительно направляется к выходу. Киришима смято бормочет стандартный набор искреннего «спасибоизвинитедосвидания» и торопится за другом. — Мы гулять! — радостно сообщает он, прежде чем скрыться в дверном проёме. Стук двери звучит в унисон с ругательствами блондина. Бакуго между делом вспоминает, не завалялась ли в сарае верёвка: руки чесались опробовать древнюю практику связывания надоедливых идиотов с целью принесения их в жертву лесным духам. Прицепится же всякое. Кацуки подозревает, что в прошлой жизни Киришима был клещом. — Куда пойдём? — интересуется бывший клещ, пытаясь заглянуть в грозные глаза. — Отсохни. — Может, снова к обрыву? Киришиму не берёт даже атака прямой наводкой в лоб. Ни капельки сострадания к жертвам нарушения личных границ. По-человечески же просили: сгинь, с глаз долой, вон. — Слух повредил? — все вокруг точно сговорились перемолоть в пыль последние крупицы терпения Кацуки. — Мы никуда не идём. И не называй эту глупую кочку обрывом. — Но вчера тебе, кажется, понравилось? — напоминает Эйджиро, и в благодарность получает гневный взгляд. Однако, он по-прежнему отвратительно непробиваем. Киришима не хочет отступать. Он весь вчерашний день скакал по двору как ужаленный, и не отлипал от матери с разговорами о новом друге, и о том, как весело они будут проводить время вместе. — Он приехал откуда-то издалека, — рассказывал мальчишка, болтая ногами, пока женщина снимала футболки с бельевой верёвки и складывала их говорящему на поцарапанные колени. — Не из Японии, а дальше. Он говорит так, будто ему ничего не нравится и не интересно, но ему нравятся деревья: я видел, как он смотрел на них утром. — Ты убежал на три часа, — тонкие пальцы ласково щипают красноватый нос. — А вы уже успели подружиться? — Я успел, а он пока нет. И Киришима решил, что они обязательно должны успеть стать друзьями, пока не кончится лето. Бакуго должен успеть. — Ничего не понравилось, — отпирается Кацуки. — Тебе показалось. — А что понравится? — интересуется Эйджиро и не даёт произнести уже неоднократно повторенные фразы: лезет в рюкзак, который до этого тащил на одном плече, и вытаскивает оттуда свёрток знакомого вида. — Может, пирог? Нечестный ход. Если прислушиваться к разуму, то не пошёл ли этот мальчишка куда подальше со своими пирогами, обрывами и непрошенным дружелюбием. Если прислушиваться к ощущениям, пирог пахнет чертовски вкусно, в цветочном поле весьма спокойно, а дружелюбный идиот знает, кажется, все тропинки в этой глуши, (и заполучил доступ в дом Бакуго, так что теперь даже бабушкина кухня — не крепость). Кацуки враждебно смотрит в чужое лицо, предполагая, что за кусок угощение придётся расплачиваться нервами. — Бери, — говорит Киришима и глядит на Кацуки как на волка, которому старается показать, что никакого оружия в карманах нет, видишь вот, только вкусное для тебя. Волк думает долго. Рычит, хмурится, и, в итоге, решает не кусать — принимает свёрток с угощением. — Пошли на твою кочку. Эйджиро едва слышно выдыхает. Он, честно, старается молчать первые сорок секунд дороги, а потом разражается очередной философской тирадой — на этот раз о деревьях и о том, кто в них живёт (банальные варианты о короедах он исключает, предпочитая вместо этого рассуждать о лесных духах) и замолкает на мгновения, когда откусывает свой кусок пирога. Когда они приближаются к полю, Бакуго уже готов драться за тишину, но Эйджиро, благо, замолкает сам. Кацуки ищет в траве место, куда можно присесть без серьёзного вреда для чистоты одежды. Киришима остаётся стоять: вид у него сегодня явно не для покорения сливовых веток и валяния в поле. Белая рубашка с короткими рукавами, красный галстук, завязанный кое-как, тёмно-бирюзовые брюки — шире, чем следовало бы для создания солидного образа. Штанины собираются толстыми складками внизу, врезаясь в бардовые кроссовки. Красные волосы собраны в низкий хвост, но несколько косм всё равно болтаются между глаз и тянутся к щекам. Кацуки предполагает, что мальчишка прогуливает занятия, и немного злится — чувство, что его используют как способ убить время, противно скребёт под позвонками. — Выглядишь как идиот, — в этом трогательном замечании отражается вся его задетая гордость. О том, что сам Кацуки по отношению к мальчишке поступает точно так же, он не задумывается — это другое. — А ты всё ещё очень приветлив, — шутливо отмечает обвиняемый. Тёплый ветер мягко гладит уши и щекочет нос запахом полевых цветов. Покусанный контур древесных крон шевелится и вкрадчиво шуршит. Далеко впереди сталкиваются зелёное и голубое, растягиваясь в стороны и утекая в бесконечность. Киришима хочет, чтобы у Бакуго было хорошее лето. Бакуго хочет домой. — Я тебя оставлю скоро, — информирует Киришима. — Мне в школу. Не успеешь заскучать — вернусь. — У тебя много времени, — уверяет его Кацуки. Значит, не прогуливает. Выходит, до занятий ещё есть время, и мальчишка с какого-то перепугу решил, что провести его в компании того, кто неоднократно отказался водить с ним дружбу — идея на миллион. Или у Эйджиро просто очень скудная фантазия. — Ты же хотел прогулять? — напоминает Бакуго. — Хотел, — кивает Киришима. — Но мне почему-то подумалось, что ты такое не одобряешь. — Тебе-то что? — на ухудшение посещаемости Кацуки людей ещё не подстёгивал. — Ты же мой друг теперь, — легко объясняют готовому протестовать Бакуго, и продолжения не следует — по логике красноволосого после этой субъективно правдивой фразы многое должно было проясниться. Он уже всё для себя решил. Бакуго цокает. Эйджиро немного жульничает в этой битве: Кацуки некуда от него бежать. В какой-то степени жестоко, но ради дружбы, думается, можно и потерпеть. Киришима любит сильных людей, но только когда они хорошие. Он берёт с них пример, хочет стать таким же. Бакуго любит сильных людей, но только если это он сам. Поэтому Киришима и тянется к Бакуго: он пока не знает его хорошо, но ему кажется, что тот — сильный, независимый, «настоящий мужик», и в понимании Киришимы это — идеал. Бакуго пытается отойти от Эйджиро подальше. Если не успеет — тот увидит что-то, что Кацуки показывать не хочет даже самому себе в ванной перед зеркалом, когда проводит по искажённому в гримасе лицу ладонями и смотрит на ощетинившегося чудика в отражении как на самого мерзкого человека в мире. Самому не хочется видеть, что там под собственной шкурой. Наивному дурачку с обострённым чувством справедливости и желанием помогать всем вокруг этого видеть точно не нужно. А он увидит, как увидел, с каким лицом Кацуки смотрел на деревья в роще, и как начал дышать свободнее, когда первые оказался в поле. Сам Эйджиро открытый и прямой как черта. Не стесняется, видимо, ничего, и готов быть неготовым. И как-то слишком уж много он себе позволяет в сравнении с Кацуки. Бакуго никак не мог решить для себя, считать таких людей идиотами, или уважать за смелость. Выбирал всегда первое, потому что второе гордость не позволяла. Не дорос. На самом деле, такие люди его пугали. Блондин смотрит на глупую улыбку, пока они идут туда, откуда Кацуки сможет быстрее вернуться домой, и думает, что опасаться такого — это уже совсем клиника и позор. Пока он размышляет о том, насколько часто нужно гавкать на мальчонку, чтобы тот не подобрался слишком близко, Киришима резко приседает, накрывает участок земли ладонями, аккуратно сгребает что-то в замок из пальцев, заглядывает внутрь одним глазом и расплывается в счастливой улыбке. — Дурной? — звучит риторический вопрос. — Смотри, — воодушевлённо говорит Эйджиро и медленно раскрывает ладони. Маленькая лягушка, — почти вчерашний головастик, — смотрит на Кацуки и сверкает влажной шкуркой. — С ночи ещё не успела ускакать, ей в росе прохладно и сыро, — рассуждает мальчишка, медленно опуская руки к земле и подталкивая лягушонка пальцем. Тот послушно спрыгивает и исчезает в холодной траве. Киришима несколько секунд смотрит вслед земноводному, а потом поворачивается на Кацуки. «И всё-таки немного дурак», — с некоторым удовлетворением заключает для себя последний, и его волнения насчёт собственного разоблачения резко стихают. — Ну, мы вышли на главную дорогу. Мне туда, — палец тыкает куда-то в конец широкой тропы. — А тебе… — мальчишка поворачивается в противоположную сторону, не опуская руку-указатель. — …туда. Я приду к твоему дому, когда занятия закончатся. — Ага, — Кацуки уже двигается в сторону дома, недовольный тем, что его направили. Сам бы справился. Да и от поля бы сам дошёл. Не маленький. — До скорого! — Киришима тоже удаляется. Он не может идти спокойно, предвкушая предстоящую встречу, и то, как учителя с одноклассниками удивятся, что он не пропускает занятия, как в каждый понедельник. В животе что-то щекочет, и нужно либо крикнуть, либо побежать, чтобы это что-то не покусало изнутри. Киришима выбирает бежать. Бакуго убеждает сам себя в том, что ему всё равно нечего делать сегодня после обеда, и если мама Эйджиро снова предложит пирог, Кацуки уже не откажется, и может даже немного улыбнётся. Но только если он не решит вскоре, что провести остаток дня в одиночестве будет веселее. После обеда невысокая женщина с тёмными волосами наливает чай в две кружки, пока от духовки разносится запах ягод и карамели.***
— Почему красный? Комната у Киришимы небольшая, а за выбор интерьера Кацуки готов изливать на хозяина апартаментов весь свой запас нецензурной брани, сопровождая это непрерывным закатыванием глаз: настенные часы с мускулистыми руками и кучи пёстрых плакатов с цитатами из боевиков не давали ему жить спокойно. Надо бы пожаловаться на это безобразие родителям Эйджиро: совсем за ребёнком не следят. Ещё раз: настенные часы с мышцами? Он уже почти опасен для общества. Эйджиро, за несколько дней переваривший информацию о завидной успеваемости Кацуки, гордо заявил, что имеет проблемы с математикой и английским, а Бакуго, как выяснилось после недолгих уговоров, сложно устоять перед возможностью продемонстрировать свои компетентность и превосходство в любом вопросе. Хотя всё было свалено на «отсутствие других развлечений в этой дыре». И вот теперь Бакуго сидит в комнате своего нового знакомого, стащив с одной из полок том сёдзе манги на правах репетитора, и периодически покрикивает на тормозящего парня рядом с собой. Задумавшись над одной из прочитанных сцен, Кацуки понял, что его отрешённый взгляд завис на волосах друга, (которые, стоит сказать, сегодня были совершенно по-дурацки зачёсанных вверх). И вот тогда-то на глаза попалась совсем тонкая полоска отросших чёрных корней. Киришима отрывается от уравнений, которые Бакуго дал (читай: приказал) ему решить, чтобы убедиться, что Эйджиро понял тему. У бедняги пока не получалось быстро переключать мозги с уроков на разговоры, и сейчас он упорно пытался сфокусировать взгляд на собеседнике. — Чего? Бакуго внимательно рассматривает красный вулкан на голове парня, пока тот хлопает глазами, как заспанная сова. — Волосы красишь, — констатирует он. — Ну да, — Киришима оживает. — Почему красный? В мальчишечьих глазах зажигаются звёзды: Бакуго интересно! — Потому что это цвет мужества! — Эйджиро громкий и преисполнен гордости. Блондин выразительно поднимает бровь. Он ожидал более приземлённого ответа, по типу «прикольно выглядит» или «однажды надо было подменить маяк». Дурацкие у парня критерии определения хорошего и не очень: про «мужество» Кацуки слышит не в первый раз. — А чёрный, по-твоему, недостаточно «мужественный»? На секунду Эйджиро как будто сам забывает, что такого неподходящего было в его родном цвете, но потом сверкает ещё усерднее, и Бакуго хочет закрыть глаза. Он уже успел пожалеть о бессмысленном вопросе, заданном со скуки. — Красный цвет — это смело. Он символ силы и энергии. Бакуго придирчиво осматривает сухие кончики сияющего Киришимы, наивно полагающего, что сумел защитить честь своих секущихся лохм. — По-моему, чтобы казаться крутым с обычным цветом волос, тоже нужно быть очень сильным, — заключает Кацуки и снова утыкается в книжку, оставляя огорошенного Киришиму один на один со своими комплексами. Теперь Киришима думает, что подражать супергерою из комикса — это, всё-таки, глупо. Даже если это самый-самый любимый комикс. Бакуго думает, какое ему вообще дело до чужих волос. — Забудь, — говорит он, не отрывая взгляда от чёрно-белых картинок. — Наверное, у меня будет время быть крутым и мужественным с моим настоящим цветом волос, когда я стану старше, — губы растягиваются в виноватой улыбке. — Пока не очень выходит. Бакуго пожимает плечами. — Как хочешь. А потом смотрит в тетрадь с уравнениями и цокает. — Дурень, ты икс за скобки не вынес.***
Они сидят на дереве. Киришима о чём-то щебечет, как надоедливая утренняя птица под окном, и тянется то к одной ветке, то к другой, позволяя муравьям и паукам пробегать по ногам и ладоням. Бакуго, в свою очередь, с неприязнью смахивает тех, как только подползают слишком близко. Эйджиро чувствует себя как дома под зелёной кроной — он вырос здесь, и это видно очень хорошо: каждый шаг на узкой ветке уверенный и точный, руки знают, за что хвататься, а глаза — куда смотреть. Красный дикарь, покоритель сливовых зарослей. Бакуго — дитя бетонных джунглей. Он хорошо прыгает по крышам и трубам, но сплетения веток почему-то ощущаются чем-то новым, и он не может расслабиться на них полностью. — Я раньше думал, что бражники — это маленькие птицы, потому что не мог разглядеть их, — Киришима задумывается на секунду и чешет щёку. Радужки его глаз в тени листьев кажутся бардовыми, и сверкают странным блеском всякий раз, когда Эйджиро заводит свою шарманку про жуков, яблоки или что-то ещё, о чём Бакуго почти сразу забывает, и этот блеск делает красноволосого таким живым, что убеждаешься окончательно: здесь — на деревьях, — ему самое место. С пластмассовостью шумного города Киришима не сольётся никогда. Блондин засматривается и в один момент понимает, что ощущение ветки под телом изменилось. Сердце начинает стучать в висках, хотя — Кацуки чувствует, — сжимается оно под горлом. Знакомое и весьма неприятное положение. — Бакуго! — Эйджиро резко свешивается, стараясь ухватить летящего к земле парня, но сам теряет равновесие и валится следом, приземляясь на колени и выставленные ладони. — Бакуго, ты как? — беспокойства в глазах столько, будто Бакуго шлёпнулся не в мягкую траву, а на оживлённую трассу. С третьего этажа. Минимум. — Нормально, — буркает тот и встаёт, оттряхивая ладони и шорты сзади. — Не шуми. В ладонях оказывается несколько заноз — результат попыток удержаться на ветке, и Киришима настойчиво усаживает Бакуго обратно на землю, чтобы вытащить их. Прямо так — грязными руками и без обработки. Чудно. Бакуго отпихивает друга и принимается за неприятную процедуру сам. Нижняя часть тела слабо ноет от не очень удачного приземления, и взволнованно жужжащий рядом Киришима не шибко улучшает ситуацию. — Повезло, что у тебя реакции хорошая, — выдыхает он в итоге. — Как кошак приземлился, на лапы. Тот факт, что приземлился Бакуго животом кверху и немного примял задом землю под собой, был решительно проигнорирован. Из них двоих к коту по технике приземления был ближе сам Киришима. На глухое «угу», вырываемое вместе с последней занозой, Эйджиро солнечно улыбается. — Полезли назад? Бакуго вытирает ладони о шорты и рассматривает отслоившиеся кусочки кожи на руках, — они розовеют и еле ощутимо горят. — Полезли.***
В начале июля Бакуго приходит к дому Киришимы, чтобы забрать его драться с кустарниками и ловить кузнечиков. Он здоровается с матерью Эйджиро и спрашивает, где того можно найти. Киришима находится сам: выглядывает из курятника, маячит рукой и просит подождать пару минут. Бакуго ворчит, но, конечно, ждёт. Эйджиро выходит из сарайчика под мерное квохтанье его жительниц, с глубокой миской полной яиц и пустым тазиком, в котором виднеются прилипшие зёрна пшена. Волосы у него собраны в высокий хвост, футболка старая, блекло-жёлтая и затёртая до неприглядности. «Жар-птица в кроксах», — думает про себя Бакуго, отмечая, что лицо друга без спадающей на него чёлки видит крайне редко. Хотя знакомы они меньше месяца, всё равно. — Пойдём к обрыву? — без энтузиазма предлагает блондин, но в ответ Киришима отрицательно мотает головой. — Сейчас, подожди, — просит он и шустро топает в сторону дома. Его не видно и не слышно около пяти минут, а потом в дверном проёме появляется шляпа с соломенными полями и красная футболка. — Ещё пару секунд! Эйджиро снова исчезает, на этот раз за сараем с лопатами и прочим хозяйственным инвентарём, очевидно испытывая терпение друга. И когда из-за угла вместе с самим Эйджиро появляется велосипед — красный, разумеется, — Бакуго совсем перестаёт понимать, что происходит. — Садись, — говорит Киришима, и Бакуго закипает сильнее. Не понимать ему не нравится, когда указывают — тоже. — Зачем? — резонно интересуется он. — Поедем, — коротко объясняет Киришима, и, не дожидаясь новых препирательств, ставит ногу на педаль, готовясь стартовать. — Покажу кое-что. Будет интересно, я обещаю. Бакуго цокает языком и всё-таки садится на багажник, цепляясь руками за край сидения. — Для твоего же блага, — комментирует он обещание рулевого, и на его голову приземляется чужая шляпа. — Придержи, пожалуйста. Они едут бугристыми дорогами, которых Бакуго не помнит; мимо выкошенных лугов, которые Бакуго не видел; и такими поворотами, о которых Бакуго не знал. Вскоре он оставляет попытки разгадать незнакомый маршрут и смотрит на развевающуюся яркую футболку перед носом. У Киришимы спина широкая и крепкая для мальчишки (почти) четырнадцати лет. И сам он крепкий — во многих смыслах. Когда велосипед несётся с горки на полной скорости, красные волосы взмывают костром и светятся изнутри, пропуская солнечные лучи через себя. На мгновение, пока никто не видит, Кацуки позволяет себе отпустить хмурое выражение с лица. Когда переднее колесо налетает на кочку, Бакуго подкидывает, и он больно приземляется на железные прутья багажника. — Эй, не дрова везёшь, дурень! — ветер сдувает выкрикиваемые угрозы, и смех Киришимы несётся им вслед. — Извини, потерпи ещё. Едут они, по приблизительным подсчётам Бакуго, около получаса. Свежий воздух приятно щекочет лицо, путается в волосах и бьётся в складках одежды. Кацуки чувствует умиротворение ровно до следующей кочки, и опять ругается на непутёвого рулевого, обещаясь закопать того под кустами у оврага. Рулевой весело просит выбрать куст посимпатичнее, и получает отрывистый шлепок по затылку. За мельтешащими в колёсах спицами гонятся лающие собаки. Бакуго ни разу их не боится, но на всякий случай приподнимает ноги повыше от земли. Когда Киришима останавливает велосипед, Кацуки выглядывает из-за его спины. — Мы на месте. Оба спрыгивают на камни. Через два десятка шагов — море. — Ну как? — Киришима с довольным лицом следит за реакцией блондина. Реакции, к слову, не следует. — И зачем? — только спрашивает тот, а Киришима теряется. «Я думал, что ты хотел увидеть море, когда обижал мой обрыв». — Ну, жарко же, — выдаёт он вместо этого. Кацуки, очевидно, не впечатлён. Эйджиро вздыхает. — Хоть раз не будь таким букой, — стянутая с тела красная футболка складывается и приземляется на камни. — Хоть раз не будь таким болваном, — передразнивает Бакуго, но футболку снимает тоже, и Киришима засчитывает это как принятие. Он заходит в воду по щиколотку и вглядывается в дно; двигается вперёд, пока мелкие волны не касаются середины бедра, а потом ныряет головой вперёд, снова показываясь через несколько секунд. Вода прохладная, но привыкнуть можно. — Бакуго! — зовёт бодрый голос. — Идём! — Да щас, — доносится с берега саркастичный ответ. — Не собираюсь. Киришима щипками почёсывает кончик носа и опять уходит под воду, появляясь уже ближе к берегу и выпрямляясь в полный рост, — море снова по колено. Бакуго подгребает под себя ноги, чтобы холодные капли, стекающие с чужих шорт и волос, не задели его. — Ну Бакуго. — Нет. — Бакуго. — Отвали. Киришима разминает плечи, кусает внутреннюю сторону губ, что-то там себе думая, а потом с тяжёлым вздохом заходит за спину Кацуки, — туда, где лежат их футболки, —сгребает блондина в охапку и тащит к воде. От прикосновения влажных рук тот вскрикивает и упорно вырывается. — Отпусти меня, идиот! — Бакуго изворачивается как пойманный за хвост карп и цветисто ругается в далёкое небо, распугивая чаек и чужое спокойствие. Киришима отпускает друга, оказавшись по грудь в воде, и сразу уворачивается от летящего в лицо кулака. — Видишь, хорошо же, — хохочет он, стараясь отплыть подальше от вскипающего парня. — Киришима! — воинственный рёв катится по водной ряби. Эйджиро делает вдох и исчезает под волнами, активно гребя в глубину — подальше от чужой ярости. Бакуго не требуется много времени, чтобы догнать нарушителя его редкого умиротворения, и после нескольких гребков он кидается на показавшуюся из воды макушку с угрожающим рычанием. — Пощади, — жалобно улыбается Киришима, но это не срабатывает: Кацуки давит на широкие плечи, и красные волосы растекаются кровавым пятном в полупрозрачной лазури. Мелкие пузырьки шустро огибают собственные бледные руки и чужую алеющую под водой макушку. Бакуго ждёт несколько секунд и отпускает. А потом чувствует, как что-то хватает его за ногу. Киришима выныривает с жадным вдохом и чужой щиколоткой в ладони, быстро дёргает головой, скидывая с лица мокрые тяжёлые пряди, после чего с победной улыбкой закидывает ногу Кацуки себе на плечо, ныряя обратно и утаскивая парня за собой. Это понимается как вызов, и следующие пять минут в воде превращаются в игру на выживание. Когда они в очередной раз выныривают — полуживые и запыхавшиеся, — жажда убийств у Бакуго немножко угасает, и теперь оба просто плавают до берега и обратно, демонстрируя друг другу свою выносливость. Солнечные лучи проходят сквозь чистую воду, касаясь, кажется, самого дна. Камни чуть тёплые, утреннее солнце греет слабо. Бакуго и Киришима сидят настолько близко к воде, что неспешно набегающие волны периодически целуют стопы; лица подняты к небу — на нём начинают появляться сгустки облаков. — Ну хорошо ведь, скажи, — Киришима крутит ступнями, подгибает пальцы ног, тянет их вниз, к сырым камням. Бакуго втягивает морской воздух и оставляет вопрос без ответа. Отсутствие протеста воспринимается как согласие. — Я рад, что ты не стреляешь из рогатки, — к чему-то вспоминает Киришима. — По кошкам там, или по птицам. — И петарды в курятники не закидываю? — усмехается Бакуго. — Да, — совершенно серьёзно отвечает Эйджиро. — Если бы ты это делал, я бы, наверное, с тобой подрался. — Ну-ну, — фыркает Кацуки, но почему-то верит. — Ты хоть дрался раньше? В ответ — короткий кивок. Бакуго быстро кидает взгляд на сосредоточенное лицо: парень вспоминает о чём-то, чего помнить не хочет. — И как? Киришима неопределённое дёргает плечом. — Не очень, если честно. Чаще били меня. Их всегда было несколько, трое или пятеро. Я потом немного научился, но всё равно доставалось. Грубые пальцы почёсывают глаз, скрывшийся под завесой красной чёлки. Бакуго понимающе кивает. — За что дрались-то? — За разное, — Киришима подковыривает мелкий камешек, лежащий рядом с бедром, и покручивает его в пальцах. — Иногда они собак обижали во дворе: за хвосты к веткам привязывали, и всё такое. Иногда ребят помладше дразнили. Иногда просто сами приходили, говорили, что надоел. Я вообще драться не люблю, просто оказалось, что нужно иногда. Иначе не поможешь другим. И себе тоже. С тихим бульканьем камень исчезает в водных барханах. — Так ты у нас типа герой? — без издёвки спрашивает Бакуго. — Нет, — Эйджиро смотрит на расходящиеся от запущенного снаряда круги. — Просто не люблю, когда над другими издеваются. А ты за что дрался? — Почему ты думаешь, что я дрался? — интересуется Кацуки. — Выглядишь как кто-то, кто дрался, — повторяется Киришима. Блондин хмыкает. — Да ни за что, в принципе. Просто дрался. Кто лез, тот и получал. В ответ — тихий смех. — Я не благородный или что-то вроде, — зачем-то добавляет Бакуго. — Я просто люблю, когда я сильный, и когда другие это знают. Киришима мягко улыбается. — Я бы тоже хотел, чтобы другие знали, что я сильный, — признаётся он. — Может тогда они бы не трогали меня и тех, кого никто не защищает. Но я пока не сильный, и не знаю, когда буду, так что просто стараюсь стать таким. Чаще не получается, чем получается. Обычно такое ночью рассказывают, но я хочу сейчас. Ночью я грустнее почему-то. — У многих так, — заверяет Кацуки. — И у тебя тоже? — Не знаю, — честно говорит блондин. — От знакомых слышал. Я рано ложусь. — Хорошо, когда ночь тебя не догоняет. Оба замолкают, слушая море. Впервые Киришима кажется не путеводной звездой, а тем, которому она нужна. Волны разбиваются о гальку на берегу, и Бакуго ощущает Эйджиро точно так же. Ощущает его морем; волной, разбившейся по чьей-то прихоти много-много раз, и стёкшейся обратно во что-то большое и могущественное, и местами даже красивое, наверное. Красное море. Тёплое и чистое. По ночам оно бушует, пока не устанет, а утром кажется спокойным и приветливым, но только чтобы заманить кого-нибудь поближе к себе и оставить рядом навсегда, остаться внутри, в каждой части тела, пока то не превратится в морскую пену. И Кацуки понимает, что поддаётся: он ныряет с головой в это красное море и готовится раствориться в нём. Достаточно блеклый, чтобы его заметили на фоне ярких волос и футболок; достаточно громко шипит, чтобы его восприняли всерьёз в окружении чужого спокойствия и тепла. Ох, да, он будет идеальной морской пеной. Чайки летают высоко в небе и далеко от берега, изредка опускаясь к воде и взмывая вверх снова. — Я стану пеной, — вырывается у Бакуго самозабвенно, прежде чем голова успевает разделить мысли и рот. Ужасно неловкое чувство. — Я думаю, ты станешь Морским Королём, — ни разу не удивившись отзывается Киришима, щуря свои красные лужи на горизонт. Дурак. Бакуго поджимает губы, сдерживая улыбку, а потом смеётся. И вот тогда Эйджиро смотрит на него с непониманием, но от этого смех только сильнее. При виде весёлого Кацуки Киришима не сдерживается и хихикает тоже. — Ты чего? — спрашивает он осторожно, потому что до сих пор не понимает, что успел пропустить, но спугнуть это что-то не хочет. — Это ты чего, — отвечает Бакуго сквозь смех и откидывается на камни, улыбаясь в облака и понемногу успокаиваясь. Кожа липкая от морской воды, волосы склеиваются в тонкие солёные сосульки и шорты неприятно ластятся к ногам, и Бакуго хорошо так, как не было ещё ни разу за жизнь. Порывистый ветер щекочет лицо и обгорающие плечи. Кацуки не замечает, как отдаляется шёпот волн, исчезает голубое небо и как полуденный сон прячет его, — Бакуго, — к себе под рубаху. Бакуго не снятся сны, никогда, но в этот раз на пару минут он видит берег красного моря, акул, привязанных к причалу как собаки к столбам, и каменистый берег. В этом сне солнце теплее, чем в жизни, а ещё вокруг ни одной чайки. Долго там продержаться он, наверное, не смог бы: очень скоро захотелось домой. В идеальный мир прорывается жизнерадостный голос, и приходится откликнуться. — Смотри, почти идеально круглый! Голова лениво поворачивается и почти сразу возвращается в изначально положение. — Ага. — А вот этот чёрный, как уголь! — Ага. — О, гляди! Зелёный! — Киришима, это обточенное стекло от бутылки. — Ох. Кацуки ощущает себя родителем, приехавшим на отдых с ребёнком. Он садится и смотрит на чужие руки, копошащиеся в камнях, и сам начинает поглядывать вокруг, выискивая что-нибудь симпатичное. Мыслей в голове совсем нет, но чувство чего-то неотвратимого выворачивает поджелудочную наизнанку, срастаясь с ней, и его хочется выплюнуть вместе с кровавыми ошмётками внутренностей. Бакуго читал много книжек. Он знает, что такое спокойное лето не заканчивается хорошо. Конец — это в принципе неприятно. А Киришима не чувствует тянущей боли внутри, не чувствует, как горло сводит от сожаления по ещё не случившемуся. Он только улыбается, наверное, соревнуясь в яркости с солнцем, и смотрит иногда на Бакуго так нежно и тепло, что хочется выть на горизонт. Вместо протяжного воя из гортани вырывается сдушенное рычание: Кацуки подскакивает и срывается в воду, кидается ко дну головой, оставляя на горячих береговых камнях спазмы из горла и ошарашенного Киришиму, который после удивлённого «эй!» несётся следом с заливистым хохотом. Бакуго слышит всплеск рядом с собой, как только выныривает из воды, и ещё толком не разлепляет глаза, когда перед ними появляется красное пятно чужих волос. — Предупредил бы, — смеётся Эйджиро, и вспышка восторга застывает под кадыком. — Чёрта с два, поспевай, — Бакуго уходит под воду и плывёт вслепую, окончательно убивая в себе остатки дурных предзнаменований. Киришима поспевает.***
Чайки пронзительно кричат высоко над морем, перемешиваясь с шипением волн. Велосипед мальчики оставляют знакомой ребятне, живущей в прибрежных домах: всё равно те вечером отправятся за молоком, там и вернут. — Нам же некуда торопиться, — улыбается Эйджиро и ведёт их длинной дорогой. Сначала была роща с мелкими ромашками и кучей цветов, названия которых Бакуго не знал. Под ногами шмыгали мелкие ящерицы и кузнечики, а солнце ещё не жарило в полную силу. Кусты акаций сбрасывали бутоны в зелёную траву. Потом были подсолнухи. То самое бесконечное поле, которое Кацуки видел из окна машины четыре недели назад, и оно действительно было невозможно длинным, но идти по нему оказалось нетрудно: широкие тропы, намеренно оставленные между толстыми стеблями в некоторых частях поля, были крайне мудрым решением. Киришима болтал о чём-то неважном, и это на удивление не нервировало. Двухметровые стебли выстраивались в непроглядный лабиринт, сверху смотрели соцветия с несозревшими семенами. В один момент Бакуго остановился, рассматривая сидящего на цветке воробья. — Ещё не созрели, но птицы уже растаскивают семечки, — Киришима поднял взгляд на упорхнувшее в небо пятно, а Кацуки посмотрел на парня. И в очередной раз за день в груди стало так тепло, потому что Эйджиро выглядел невероятно уместно среди высоких подсолнухов в своей дурацкой соломенной шляпе, выцветающей красной футболке, ещё влажных после моря шортах и с выражением вселенского умиротворения на лице. Впервые в свой жизни Бакуго жалел, что не носит с собой камеру. Пришлось запечатывать картину в памяти. Махагоновые глаза чуть прикрыты, чёрные ресницы начинают выгорать на концах, сухие и спутанные от соли волосы обрамляют загорелое юношеское лицо, на котором теплеет лёгкая улыбка. Бакуго смыкает веки и мысленно повторяет этот образ, чтобы запомнить его как можно лучше. Что-то закипает в солнечном сплетении, щекочет нос и прогоняет мелкую дрожь по спине. Почти медитация. Когда Кацуки открывает глаза, Киришима смотрит прямо на него. — Пошли? — мягко спрашивает он, и блондин трогается с места. Время близится к обеду.***
— Восемьдесят четыре! Киришима машет тонкой стопкой бумаг и едва стоит на месте от радости. На первом листке красными чернилами выведено озвученное число. — Восемьдесят четыре! — повторяет Эйджиро. — Я вижу, — равнодушно отзывается Бакуго. — Не без твоей помощи. — Очевидно, — самодовольно подтверждает блондин. — До чего скромный… Киришима улыбается, и не может перестать трястись, глядя на результаты последнего за прошедший триместр экзамена. Теперь можно без стыда смотреть в глаза Кацуки — заслужил: время блондина не было потрачено впустую. Но сам репетитор не подавал признаков восторга необычайной проницательностью и гениальностью Эйджиро. Мальчишка даже не был удостоен одобрительного взгляда. Обидно. Ученик садится рядом, пряча в школьную сумку листки с проверенным тестом. Даже мама пока не знает, как хорошо постарался её сын. Бакуго узнал результаты первым, после самого Киришимы. — Неплохо поработал, — произносит Кацуки вполголоса. Волна приятной щекотки поднимается от плеч к горлу и уголки губ сами тянутся к ушам. Но этого мало. — Что ты сказал? Повтори ещё! — Говорю, что ты придурок, Дерьмоволосый! — всё он слышал, по довольной морде видно.***
Всё лето они бегают к берегу, гладят деревенских котов и едят сначала зелёные и кислые, а потом красные и сладкие яблоки, которыми их щедро усыпает отец Эйджиро. В начале августа Бакуго снова сидит в комнате Киришимы (всё так же безвкусно обставленной), и у него даже почти не дёргается глаз. Приятная деталь. В нынешних условиях, можно сказать, внутренний дзен. Сам Эйджиро, вылезший из душа минуту назад, возится с очередной яркой футболкой, пытаясь понять по воротнику, правильно ли надел её. — Бли-ин, — тянет он, глядя в зеркало, а именно — на волосы. — Опять красить. — Как девчонка ноешь, — отзывается лениво распластавшийся на чужой кровати Кацуки. Киришима на это ничего не отвечает. Он ещё некоторое время рассматривает отросшие чёрные корни, а потом глубоко вздыхает. — Да оставь так, — предлагает Кацуки, перелистывая страницы комикса с любимым героем друга. — Нормально же. — Думаешь? — уточняет парень, и, оценивающе оглядев отражение в последний раз, цокает языком. — Нет, всё-таки надо будет. Он мотает головой, как собака, чтобы стряхнуть лишнюю влагу с волос, и валится на кровать рядом с Кацуки. — Ну и как тебе? — интересуется он. «Пахнет зелёным яблоком», — думает Бакуго, но друг, очевидно, спрашивал не об этом. — Вкусовщина, — выносит он свой вердикт. — Но как дань старой геройский школе — пойдёт. Такое заключение от скупого на восторги друга Киришиму вполне устраивает. — Идём, надо птиц покормить, — он встаёт с кровати и ворошит волосы на затылке. — Заодно познакомлю тебя с ними. — Ну да, тебя ж, попугая, мало, — Кацуки слезает с кровати, суёт руки в карманы и двигается из комнаты. Эйджиро идёт впереди, собирая влажные волосы в хвост. — Ещё раз она меня клюнет, и я за себя не ручаюсь! — ругается Бакуго, пока Киришима, сгибаясь от смеха, пытается накормить остальных птиц, не просыпав при этом отруби. Кацуки пробовал покормить наседку, которую ему поручил Эйджиро, но вместо предлагаемых зерна и травы та предпочла пощипывать руки, теперь сбирающие в миску упавшие с веток спелые сливы. — Ты ей нравишься, — хохочет красноволосый мальчишка, осторожно отходя от кормушки через сбежавшихся к трапезе птиц. — Пусть держит свои чувства при себе, — с недовольством советует блондин. Машины сегодня зачастили гудеть за дворами, и копошения на улицах больше, чем обычно. — К фестивалю везут всякое, — объясняет Киришима, когда из-за забора в очередной слышатся чужие переговоры. — Завтра же Танабата. Бакуго издаёт неопределённый звук, совмещающий в себе сразу два значения: «понятно» и «тупость». Киришима уже научился понимать. — Давно я в городе не был, — сообщает он. Городом Киришима называл центр деревни. На самом деле там просто всё было немного более цивилизованным, чем здесь, на окраинах: на мощённых широких улицах теснились рыбный рынок, мясная лавка, храм и небольшие магазинчики. Овощи там не надо было вытаскивать из земли, и молоко было уже в бутылках, а не в коровах. «Вот этот чудик удивится, когда увидит настоящий город», — усмехается про себя Бакуго, представляя чужую реакцию на торговые центры и светящиеся табло-вывески. — Пойдём завтра? — предлагает Киришима, и чуть ли не виляет хвостом. Этого ещё не хватало. Добровольно идти в потенциально шумное, людное место, чтобы бесцельно скитаться там до поздней ночи. Вид развлечений, придуманный больными извращенцами, не иначе. Бакуго смотрит на друга и думает, от кого, чёрт возьми, тому достались такие огромные глаза. — Как хочешь, — бросает блондин, и Эйджиро на радостях вскидывает руку с ведром, обсыпая их обоих остатками отрубей, прятавшихся до этого на дне. — Киришима!***
Если Киришима что-то и запомнил за время, пока они шли к городу, так это список причин, по которым Бакуго не нравятся фестивали: поводы глупые, варианты времяпрепровождения банальные, и вообще всё, где фигурировало слово «толпа», Кацуки заведомо не устраивало. Мог бы отказаться. Эйджиро заставлять не станет. Наверное. Но Бакуго вроде не из тех, кто забывает о существовании слова «нет», а значит, у него были свои причины пойти. Должно быть, любовь к пиротехнике и искрам, о которой блондин когда-то упоминал, сильнее всего вышеупомянутого списка, уже выученного рыжим мальчишкой наизусть, (даже с точной интонацией). — Когда мы домой? — недовольно интересуется Кацуки, мотая головой и агрессивно озираясь. — Ну потерпи немного, — улыбается Киришима, высматривая в торговом ряду что-нибудь интересное. — К ночи буду фейерверки, останемся до них. — Это сколько нам тут торчать? — вскипает блондин, привлекая к себе излишнее внимание. — Недолго, — уверяют его и толкают в спину. — Идём пока желания загадывать. Бакуго фыркает, Киришима смеётся, и оба двигаются к концу рыночных лавок. Киришима пишет на танзаку заранее продуманное желание, почти высовывая язык от усердия. Бакуго не верит в силу цветных бумажек и смотрит на людей вокруг как на последних идиотов. — Готово! — рапортует Эйджиро и поворачивается к другу. — А ты не хочешь ничего загадать? — Это тупо, — констатирует Кацуки. — Для достижения целей нужен труд, а не корявые иероглифы. Киришима с напускной обидой прижимает жёлтую бумажку к груди, понимая, что речь идёт о его почерке. Зато с душой. — Всё равно, — мягко оправдывается он. — Приятно же думать, что тебе могут помочь какие-то духи, суперсилы или что-то вроде. — Ага, — иронизирует Бакуго. — Помогут обрести счастье, но бессильны против дождя. — С тобой не замечтаешься, невежда, — с улыбкой выдыхает Киришима. — Просто мне голова не только для того, чтобы в неё есть. — Кстати о еде, — бардовые глаза наполняются знакомым сиянием. — Я бы сейчас что-нибудь… — Хоть бы раз чего нового сказал, — Кацуки ухмыляется. — Идём, хочу острых тайяки. Как можно есть острые тайяки Киришима не понимает. Он вообще не понимает, как можно есть что-то острое, особенно с таким невозмутимым лицом, как это делает Кацуки. Сам Эйджиро предпочёл бы что-нибудь кислое, но ничего подобного не наблюдалось. Пришлось брать сладкое. — Эй, не хочешь привезти друзьям парочку сувениров? — интересуется Киришима, тыкая в небольшой деревянный домик с вывеской «Подарки и талисманы», откусывая сладкое тесто и чуть не роняя изо рта мелкие сгустки пасты — он активно засовывает их в рот пальцами и облизывается. — Сувениры из деревни? — тонкая бровь выгибается в пренебрежении. Информацию о том, что везти сувениры особо некому, Кацуки считает лишней. — И не болтай, пока ешь, балда. — А я бы зашёл, — заявляет Эйджиро, быстро смахивая языком остатки пасты с подушечки указательного пальца, и сворачивает кисть в кулак, вытирая влагу о ладонь. — Кому барахло тащить собрался? — Бакуго совсем не интересно. — Никому, — признаётся Эйджиро. — Там просто всегда что-нибудь интересное есть. Можно посмотреть. — Сначала доешь тайяки, — требует Бакуго. — Надеюсь, у них есть влажные салфетки. Над тяжёлой дверью противно звенит старый китайский колокольчик. Блондин равнодушно оглядывается по сторонам, стоя на месте, пока Эйджиро с горящими глазами шмыгает вдоль полок, рассматривая едва ли не каждую безделушку. Грузный мужчина средних лет, сидящий за прилавком с кассовым аппаратом, гоняет зубочистку из одного угла рта в другой, при этом подозрительно поглядывая на вьющегося волчком мальчишку. Помимо них в лавке больше никого. Бакуго смотрит на торговца. Торговец смотрит на Киришиму. В это собрание любителей гляделок прекрасно вписывается деревянная фигурка кошки, которую, в свою очередь, рассматривает Киришима. Идиллия. Только Кацуки собирается поинтересоваться, что, собственно, не так, раздаётся угрожающий голос — Эй, не трогай. Киришима вздрагивает. — Извините, — вежливо улыбается он, ставя фигурку на место. — Какого чёрта? — вклинивается Кацуки, и оба поворачиваются на него. — Эта хрень даже не хрупкая. — Похожая на вас шпана с неделю назад обчистила у меня пару полок, — Киришима задыхается от чужой недоброжелательности. — Смотрите издалека, руки держите при себе. — Он тут каким боком? — грубо, но весьма резонно интересуется Бакуго, подходя ближе к прилавку и загораживая обзор на Эйджиро. Мужчина встаёт, чтобы лучше видеть обоих, становясь выше, шире и, по личному мнению Кацуки, противнее в два раза. — Подождите, пожалуйста! — Киришима сжимает плечо друга и старается вежливо улыбаться готовому к спору продавцу, пока вспыльчивый блондин пытается скинуть с себя широкую ладонь. — Бакуго, прошу. — Он сам начинает, ты видишь это! — парень заглядывает в лицо Эйджиро и скалится: мольба в чужих глазах ощущается как цепь на шее. — Мелкий, — булькает мужчина, вытаскивая изо рта изжёванную зубочистку, и угрожающе перевешивается через прилавок. — Да я ж с тобой…! — Извините, ни к чему такому отношения не имеем! Надеемся, в будущем с магазином не будет проблем! Хорошего вечера! — пулемётной дробью выпаливает Киришима и вытаскивает готового кидаться на людей Кацуки из покосившейся хибарки. Когда они оказываются на улице, далеко от грозного мужчины и злосчастных фигурок, Бакуго, наконец, сдёргивает с плеча чужую кисть и с яростью смотрит на парня, унимающего дрожь в коленях. — И как это понимать?! — янтарные глаза наполнены искрящейся злобой. — Бакуго, нам не нужны проблемы, — убеждает Эйджиро звенящим голосом. Он впервые видит друга таким. Нет, конечно, Бакуго вечно всем недоволен: кричит по поводу и без, а ещё сыпет угрозами во все стороны. Но сейчас он, кажется, пребывал в полной боевой готовности: пара секунд бездействия, и вечер мог бы закончиться иначе. Выглядит пугающе. — Какого чёрта?! — Кацуки не унимался. — Мы ни в чём не виноваты! Ты ни в чём не виноват! — Ну, мы же с тобой это знаем, — Киришима старается вернуть на лицо беззаботную улыбку, но выходит она какой-то виноватой. — Этот кретин должен получить то, что заслуживает! Мы ничего плохого не сделали, и мы можем постоять за себя! — Бакуго, — голос звучит осторожно и устало. — Он больше тебя в два раза. К тому же ты слышал, у него есть свои причины подозрительно относиться к таким, как мы, а затевать ссору в маленькой деревне — себе дороже: слухи разносятся за считанные часы. У мамы с папой могут появиться неприятности. Лучше решить ситуацию мирно. — Это, по-твоему, мирно? — Кацуки вскидывает руки. — Сказать, что ты виноват, когда ничего не сделал, лишь бы не трогали? Улыбаться, когда тебе собираются врезать, надеясь на то, что у него совесть взыграет? — Бакуго, пожалуйста… — Киришима беспомощно заглядывает в чужие глаза, наклонив голову. — Не ты ли там постоянно про мужество кричишь? А сам? Как что случилось — сразу на попятную? — Не на попятную, — огрызается Эйджиро. Лицо у него резко становится серьёзное и какое-то серое. — Я просто не понимаю, зачем лезть в самое пекло, когда можно этого не делать. Но если тебе так легче, можем считать, что я трус. — Опять! Ты опять пытаешься это сделать! — бесится Кацуки. — На других может и сработает, со мной так поступить не пытайся! Кому лучше от этого твоего наигранного дружелюбия? Эйджиро замолкает и смотрит под ноги, не шевелясь, — только пальцы рук подрагивают. А Бакуго прошибает током. Забота у него агрессивная, уродливая и неотёсанная — с первого раза не разглядишь. Стоит теперь ошарашенный, крутя в голове собственные фразы, и пытается рассмотреть эмоцию под опустившейся на лицо красной чёлкой. — Я это в смысле что… — парень теряется и раздражённо вздыхает. — Не нужно стараться со всеми быть добрыми. Ты не обязан, понимаешь? Киришима едва заметно кивает, не поднимая взгляда, и Бакуго решает, что не может выносить такого Эйджиро дольше тридцати секунд: горло сводит спазмом, а в переносице свербит от обиды. Противное чувство. Блондин впивается пальцами в чужое запястья, пару мгновений соображая, что нужно делать, и в итоге тянет мальчишку за собой. — Видел там яблоки в карамели, — рычит он. Очень легко скрывать волнение таким незамысловатым образом. — Красные, приторные, блестят. Как тебе нравится. Успокоишься. Не помнит Кацуки, где эти грёбаные яблоки. Не знает, туда ли идёт, точно ли то, что он видел, было яблоками, и спасёт ли его это сейчас. У Киришимы глаза побитого щенка. Он послушно тащится за Бакуго, не решаясь сказать, что вообще-то ему сладкое не очень нравится, что цельные яблоки в сочетании с липкой осыпающейся карамелью его никогда не прельщали, да и вообще у него этих самых яблок дома по самый воротник. Он смотрит на пшеничный взрыв волос, мельтешащий впереди, и чувствует, как хватка на запястье становится нежнее. Может, даже синяков не останется. Зря, наверное, Киришима затеял это всю эту вылазку. Ну правда, неужели Кацуки в жизни не видел ни одного салюта? Там, откуда он приехал, фейерверки, очевидно, в сто раз лучше, чем в маленькой деревне. Если другу хотелось побыть дома, — почему нельзя было побыть дома? Стало стыдно. Потом обидно. Потом захотелось сесть и замолчать. Сесть было негде, а молчание в толпе ощущается очень уж нелепо, и Киришима останавливается, не поддаваясь. — Пойдём обратно, — предлагает Эйджиро, и Кацуки слышит в чужом голосе очень неприятные для себя интонации. — Ты же салют хотел, — угрожающе напоминает он. — А ты домой хотел, — сухо откликается Киришима, и за его грустную мину Кацуки хочет лезть в драку со всеми вокруг. — Тут осталось-то до этих твоих фейерверков… — Обойдусь, — обрубает Эйджиро. — Мне тут тоже уже надоело. Пошли. Бакуго кажется, что от него, наконец, устали, и ему неожиданно становится плохо. Киришиме кажется, что он снова слишком навязчивый, и ему хочется спрятаться. — Давно бы так, — тихо говорит Кацуки и отпускает чужое запястье. — Выводи нас. Шум фестиваля остаётся позади. Впервые за последние месяцы у Киришимы нет сил и настроения говорить. Ноги шевелятся с трудом. Всё, о чём он сейчас мог мечтать — встать под холодный душ. Хотелось смыть с себя запах тайяки, плохие мысли и всю краску для волос: не заслужил. — Бакуго, — мальчишка оборачивается, когда понимает, что никто не пыхтит и не топает рядом. — Ты чего там?.. — Да подожди, — Бакуго издевается над продолговатой плоской коробочкой в попытках её открыть. Наконец он высыпает в ладонь несколько палочек, перекладывая их между пальцами поудобнее, убирает упаковку и щёлкает колёсиком зажигалки. Эйджиро испуганно отскакивает, когда от подожжённых бенгальских свечей начинают сыпаться искры. — Это что? — выдавливает Киришима. — Зачем? — Фейерверк, — спокойно отвечает блондин, глядя на маленький салют поверх собственных кистей. Эйджиро молчит и таращится на свечи как рыба — не моргая. Потом медленно садится на землю, обнимает колени руками и смотрит вверх, отвесив челюсть. Бакуго садится на корточки рядом с ним, приподнимая над головой руку с маленькими фейерверками. Киришима любуется на бенгальский огонь, а Кацуки переводит взгляд со свечи на лицо друга, и видит, что в махагоновых глазах сверкают такие же искры, как у него между пальцев. Бакуго любит искры. Он опускает руку, и фонтанчик света виснет между ними. — Красиво, — подытоживает Киришима, нежно смотря на свечу. Бакуго выдаёт нечто похожее на согласное мычание и сглатывает. Отвести взгляд от чужого лица у него не выходит. До чего смешно. Искры постепенно становятся всё меньше и маленький фейерверк на палочке угасает, оставляя ребят в темноте, но даже так Кацуки может видеть очертания чужого лица, — и ему кажется, что прыгающие отблески так и остались в глазах напротив, и вообще это ни разу не бенгальский огонь сверкал у него между пальцами. Перелистывая в голове последние летние недели, подмечая все эти фрагменты — море где-то в венах, огни в глазах, солнце в улыбке, цветение подсолнухов в сознании и запах яблок в волосах, — он собирает Эйджиро по частям и видит в нём весь чёртов мир — такой раздражающий и такой вездесущий. По крайней мере, в этом Бакуго себя усиленно убеждает. Он отводит взгляд, но Киришима — Вселенная, и он повсюду. Невыносимый. Кацуки не понимает, как пропустил момент, когда Киришима из прилипчивого идиота превратился в целый мир. Даже завидно, особенно учитывая то, что сам Киришима, кажется, не поменялся совсем. Внезапное падение с облаков мыслей тормошит за плечи, и становится как-то слишком тихо, а рядом с Киришимой это дурной знак. Бакуго поднимается, и вслед за ним встаёт Эйджиро. — Всё, — заявляет Кацуки, зачем-то потряхивая затухшими свечами. — Теперь точно идём. Киришима кивает, и они двигаются в сторону дома. Рыжий мальчишка заметно живее, и не проходит минуты, как он осторожно начинает свои разговоры ни о чём, а Бакуго даже не закатывает глаза. Наверное, оба ещё отходят от ручного салюта. Они проходят мимо оврага, в который Бакуго как-то свалился по незнанию, (он не позволял Киришиме идти впереди себя, но в незнакомой местности это не самая лучшая идея), шагают вдоль реки по лопухам и засохшей грязи, иногда цепляясь за тонкие стволы деревьев и срывая с них паутину, продвигаются в глубь рощи. Накрапывает дождь и Киришима с досадой вздыхает. Наконец они добираются до импровизированного навеса под ветвями дзельквы, расчищают себе место у ствола и садятся, смотря на шевелящиеся кусты — листья дерева почти не пропускают дождевые капли. Они сидят совсем близко друг к другу и смотрят на небо, как будто с него должно спуститься что интересное. Звёзды прятались за тучами, но света луны привыкшим глазам вполне хватало, чтобы видеть края тяжёлых дождевых облаков и уснувшие на ночь бутоны цветов. — Кацуки, — От звука собственного имени Бакуго едва заметно дёргается. — Где ты был, кроме Японии? Голос Киришимы непривычно тихий и спокойный. — К чему вопрос? Эйджиро завороженно смотрит на медленно плывущие тучи и тонущий в них лунный свет. — Я, наверное, много всего интересного смогу увидеть, когда уеду отсюда. Хочу знать, что тебе понравилось, чтобы посмотреть на это тоже. Кацуки задумывается, и сейчас даже стыдно признаваться, что ничего ему, вообще-то, не нравится. По крайней мере настолько, чтобы тащить туда Киришиму. Он был в красивых местах: видел водопады и внушительные леса, моря странного цвета и известные архитектурные памятники, — но он не представляет, что из этого достаточно хорошо выглядит, чтобы показать это Эйджиро, в первую очередь или хотя бы в обязательном порядке. Брать на себя такую ответственность не хочется. Страшно облажаться. — Начни с Японии, — советует Бакуго. — Там тоже много всего. Тебе понравится. Приходит понимание, что сложно найти что-то, что не понравится Киришиме: увидит парк с огромным водопадом или стеблями бамбука — и насколько часов за уши не оттащишь. Ребячество это или подлинная невинность — сложно решить. — Я хотел бы увидеть Аогасиму когда-нибудь, — мечтательным полушёпотом произносит Киришима. — Не на картинке, а сам, взаправду. Трава чуть клонится к земле под натиском ветра. Бакуго грубо потирает лоб ладонью. — Правильно не «взаправду», а наяву, — поправляет он, игнорируя суть фразы. Киришима двигает подбородком, поджимая нижнюю губу. — Ну всё равно. Ты же понял. Бакуго кивает. Когда Киришима прижимается к чужому боку своим и устраивает голову на покрасневшем от деревенского солнца плече, губы поджимает уже Бакуго, и вязкое тепло разливается где-то между рёбер. — Я каждый год это загадываю, но дожди идут до конца июля, и никогда ничего не случается, — голос над ухом звучит смиренно. Бакуго поднимает голову к небу. Капли, несущиеся к земле, разбиваются о траву с тихим стуком, и их удары о стебли и цветки отличаются. Где-то под соседними деревьями начинает квакать лягушка. — А теперь ты рассказал мне, и этого точно не случится, дурак, — совсем беззлобно, почти нежно. С плеча мягко хихикают, и кожей Кацуки чувствует, как чужие щёки дёргаются от лёгкой улыбки. — Ну и ладно, — ответ почти сливается с шёпотом дождя. — Зато ты теперь знаешь. Мозолистые пальцы робко заползают на светлую кисть, подрагивая то ли от холода, то ли от чего-то ещё. Кацуки молча сжимает их в ладони, поглаживая костяшки большим пальцем. Дождь не прекращается.***
Половина августа позади. Где-то за пределами комнаты бормочут приглушённые голоса. В свете солнечных лучей видно, как пыль кружится в воздухе. Кацуки смотрит на открытый полупустой чемодан и хочет сжечь весь свой бельевой шкаф. — Кацуки! — мать врывается в комнату, прерывая мысли о расправе с мебелью. — Мелкий гремлин, чтоб тебя! Не дозовёшься. — Чего тебе? — равнодушно бросает парень: на крики у него совершенно нет настроя, и Мицуки смягчается. — Киришима пришёл. У Кацуки нет ни сил, ни желания спускаться. Может, если он останется здесь, то время не будет двигаться вместе с ним. — Поссорились, что ли? — спрашивает женщина. — Сказать ему, что ты не выйдешь? Блондин оживляется и через секунду уже двигается к дверному проёму, выходит в коридор, но останавливается. — Мы приедем в следующем году? Мицуки хлопает глазами и неопределённо ведёт плечом. — Бабушка сама хотела приехать к нам ненадолго, а потом куда-нибудь ещё. И нужно будет начинать подготовку к вступительным. Не думаю, что будет до этого, — рассуждает она. — Понятно, — Кацуки готовится к неприятному разговору. Они идут, идут, идут, и всё время Эйджиро о чём-то рассказывает. Что удивительно — ни слова о жуках-носорогах и яблоках. — Скоро урожай собирать надо, даже тыквы скоро будут. Ну, не сильно скоро, но ждать не так много на самом деле, — тараторит он. — Знаешь, у нас ещё молодая груша выросла у забора, маленькая пока, но там уже есть что-то. Ел когда-нибудь пироги с грушей? Они намного нежнее, чем яблочные. Киришима болтает, как заведённый, и голова от этого идёт кругом. Чувство реальности происходящего резко теряется. Надо привлечь внимание, вставить хоть слово, подготовить. На минуту Кацуки забывает, как издавать звуки и почти путается в собственных ногах. Вдыхает через нос — уши закладывает от попыток сосредоточиться на чём-то, кроме монолога Эйджиро. Снова не выходит издать ни звука. Бакуго пробует три раза. На четвёртый получается. — Эйджиро, — твёрдо произносит он и вновь немеет. На обращение Киришима мгновенно расплывается в улыбке и выдаёт вопросительное «да?», приземляясь в притоптанную траву. Блондин садится рядом. Тишина здесь напряжённая только для него. — Я уезжаю завтра утром, — Бакуго смотрит далеко вперёд, и голос его холодный, как сталь. Сделано. Теперь он даже может сообщать детям, что их собаку переехал грузовик. У Киришимы под ключицами что-то обрывается, и улыбка мгновенно сползает с лица. Усилием воли он успокаивает начавшую подрагивать губу. — Вот как, — бормочет осевшим голосом и прокашливается, оживляя связки. Солнечный шар начинает рыжеть в преддверии заката, едва ощутимый ветер ласково оглаживает осыпающиеся лепестки луговых цветов. Цикады стрекочут невероятно лениво в сравнении с тем, что было раньше, и ощущение финала настойчиво бьёт в солнечное сплетение. Мальчишки траурно молчат, смотря в траву бессмысленным взглядом. Когда небо заливается розовым и топит облака в закатных оттенках, Бакуго поворачивает голову на друга. Кажется, Киришима только сейчас осознал, что Бакуго рядом с ним был всего на лето — короткое и, в перспективе времени, ничтожно мелкое: через загар видно, как покраснели щёки от обиды, прокушенные в нескольких местах губы сомкнуты, — мелко поджимаются, растягиваются и дрожат от невысказанных слов. Руки прижимают к груди разодранные коленки, пальцы бездумно поглаживают кожу под собой, иногда надавливая и оставляя светлые отметины, растворяющиеся через секунды. Хрипота снова рокочет в груди, и непонятно откуда взявшаяся мокрота склеивает гортань. — Это было хорошее лето. Киришима медленно кивает и чуть раздувает ноздри, кусая щёку изнутри. Глотать получается с трудом. Говорить не получается совсем. Молчание затягивается и становится неловким. — Ты приедешь в следующем году? Бакуго знает, что нет. Ни у кого не будет на это времени, здесь его некому будет ждать, капризы подростка — не приоритет. Но он просто жмёт плечами не поднимая головы. — Не знаю, как получится. Кацуки заглядывает в потускневшие глаза. Пустые. Он заставляет тело двигаться и протягивает ладонь для рукопожатия. Киришима глупо смотрит на бледную кисть, а потом кидается другу на шею, ожидая получить по затылку, за то, что распускает сопли и врывается в чужое личное пространство без объявления войны. Но вместо ругани и подзатыльников ощущает поглаживающие по спине ладони, и сжимает сильнее. Никто особо не понимает, когда нужно отпускать, поэтому они сидят так, пока у Киришимы окончательно не высыхают слёзы. Он отстраняется первым. — Ну, пока, — Эйджиро широко улыбается, но Бакуго почти слышит, как внутри у того что-то трескается. Кацуки отводит взгляд от румяного лица и стискивает зубы до скрежета. — Пока. Ноги наливаются свинцом и шаги даются тяжело. Ещё тяжелее взгляд тёмных глаз, прожигающий спину. Бакуго сглатывает слёзы и становится больно. Везде.***
Стены в доме Киришимы ещё серые от первых солнечных лучей, когда старая Honda отъезжает от кирпичного дома с серой крышей. Эйджиро наблюдает издалека, давя ком в горле и сжимая в руках горсть зрелых яблок. Весь последующий день он проводит на берегу. Последние дни августа проходят в оглушающей тишине. Следующим летом Киришима повторяет прошлогоднее желание, потому что опять не сбылось: на Танабату он идёт один. Когда о лоб стукаются мелкие капли, Эйджиро вдыхает через нос и смотрит на грозовые тучи в небе. Руки дрожат и чертовски мёрзнут.***
— Эй, чего ты там встал? Небо разбрызгивает рассветные искры, и незатенённые участки пыльной дороги заливаются теплом. В груди поднимается приятное волнение, не дающее полноценно вдохнуть. Киришима оборачивается на голос. — Я сейчас поеду один, садись блять давай. Мелкие зубы — нижние клыки всё ещё слишком длинные, — обнажаются в улыбке. Никуда он не уедет. Бакуго затеял всю поездку к Аогасиме только ради Эйджиро, но это не мешает ему недовольно ворчать и огрызаться на каждый шаг в сторону — за семь лет характер блондина не смягчился ни на йоту. Решая в ближайшие полчаса не испытывать терпение самопровозглашённого водителя, Киришима возвращается к машине, протягивая Кацуки бумажный стаканчик с кофе. Крайне паршивого, откровенно говоря. — Мы скоро приедем? — спрашивает Эйджиро, пока сидящий на багажнике блондин ругает мутную горькую жижу в своём стакане. — Ты ребёнок, что ли? — выплёвывает он недовольно. Оба смотрят в сторону встающего солнца, прокручивая в голове что-то своё. — Через два дня в Токио будем. Там на паром, — в итоге отвечает Бакуго, и Киришима счастливо улыбается, проглатывая залпом несчастный американо. — Ужасное кофе, — заключает он. — Ужасный, — поправляет его блондин, рассматривая непонятно откуда взявшиеся жирные пятна в своём стакане. Горькие остатки он выплёскивает в траву. — Поехали. Киришима послушно залезает на переднее сидение, предварительно выкинув оба стаканчика в близстоящий мусорный бак, и старая Honda отъезжает от заправки.
