моё море

***

Лёгкая Испания давно звала к себе в гости, а суровая Россия удерживала в объятиях. Говорил себе, что это из-за работы, но на деле ждал, пока ты решишь окунуться в солнечные ванны. И хотя мысленно я уже медитировал на пустынном берегу, жопой всё-таки сидел в экономклассе, наслаждаясь воздухом, испорченным столетним перегаром соседа по креслу. Лететь недолго, а наушники, как назло, разрядились, и я остался без твоего голоса. Читалка в телефоне подсовывала «Старик и море», но я не соблазнился.

***

Стрелял глазами по сторонам, высматривая твою фигуру среди гидов, охотящихся за туристами, но вместо тебя видел бомбил, которые бросали под ноги недокуренные папиросы, завидев потенциальный кошелёк с чемоданом. Через пять минут и моё такси, собирая все возможные и невозможные пробки, тащилось к отелю, адрес которого ты черканул мне перед своим внезапным отлетом; кстати, я до сих пор не понял, зачем ты меня бросил, и голову себе морочил: виноват или не виноват? Шекспир дописывал трагедию в моих мыслях. Когда ты сказал, что обо всем позаботишься, чувствовал: без приколов не обойдётся. Но к аквадискотеке из розовых обоев и фиолетовых штор я никак не успел бы подготовиться. Неоновые лампы да парочка девушек — вышел бы хороший задел на викендовский Kiss Land.

***

Я остался в комнате: так просто отложил море в сторону, будто не о соленом воздухе думал последние несколько часов, — сидел на кровати, уткнув голову в слегка влажную, провонявшую тобой подушку. Глаза закрывались, но сдаваться я не собирался; минуты тянулись, как жевательные язычки. День погас, когда за картонной стенкой послышался топот, который я мог бы узнать где угодно; ноги сами понесли меня в ванную к зеркалу, руки как попало пригладили солому на голове. Твоё пьяненько-растянутое «Майотик» не заставило долго ждать. Камень в горле, душа в дрожащих коленках — я вышел к тебе. Скрывать эмоции я не умел. Помятый, уже не желал оказаться в твоих долгожданных объятиях, поэтому просто протянул ладонь. Рукопожатие вышло влажным, будто я не твой братишка, а юная воздыхательница.

***

Ночные вылазки в клубы были слишком бурными, поэтому каждое утро ты бормотал, что на пляж успеем выбраться завтра, а назавтра все повторялось — временная петля. Встречались мы только ночью: я просыпался от жажды, пока ты ковырялся в замочной скважине. Чем чаще я был с тобой в мыслях, тем крепче становились твои напитки. Ты создавал невыносимый хаос в моем сознании всякий раз, когда пил. Внутри зудело, будто комары высосали надежду и оставили после себя красные волдыри. Ночь за ночью, пьяная улыбочка за улыбочкой, а ран становилось больше. И хоть я улыбался в ответ, руки чесались надавать тебе по морде за крушение иллюзий.

***

Нога задела стул после очередного «завтра сгоняем», подушка полетела тебе в лицо, а дверь с ключом в скважине хлопнула — запоздалый подростковый бунт удался. В висках запульсировало с новой силой, в животе сработал детонатор — вся горечь перебралась в грудь. Желая поскорее избавиться от твоей заспанной рожи, я забыл кепку. А зря: солнце палило так, словно подпитывалось от внутреннего ядерного взрыва. Сигареты одна за другой летели на песок под покрикивания испанцев и перешептывания русских, пока я маневрировал между лежаками и зонтиками. Блеск воды жёг глаза: очки валялись на прикроватном столике. Песок засыпался в кроссовки, зубы скрипели, ноздри раздувались, пот тёк во все мыслимые и немыслимые места. Казалось, этот берег с его загорелыми людишками никогда не кончится; я перестал считать пляжи где-то на сороковом, когда чуть не огреб за растоптанный песочный замок.

***

Мысли спешили, а шаги замедлялись: сообразил, наконец, что давно людей не видно; увидел, наконец, настоящее море, бескрайнее; море, о котором мечтал последние пару месяцев; море с его волнами, напоминающими эмоции при виде тебя; море, приятно поблескивающее, как твои глаза на фотографиях со вспышкой. Часы показывали три, живот урчал уже не от раздражения. Я же ощущал себя марафонцем, который несколько часов бежал под горячим солнцем и достиг финишного тенька первым. Ноги подкосились, я плюхнулся на песок, который теперь приятно ощущался в ладонях, сделал вдох и закрыл глаза. Серотонин и эндорфин сделали своё дело.

***

На берегу спалось отлично; думал, не засну без твоего пьяного сопения, заменяющего снотворное, но усталость победила. Один – один. — Щас сдохну. Зазнобило, я распахнул глаза и наткнулся на твою обаятельно-усталую ухмылочку. Хотя на часах было полпятого, солнце жгло на все двенадцать дня. Ты бросил отельное полотенце на песок, снял с себя кепку и надвинул мне на лоб: — Не слови удар, блондинчик. Минут сорок назад во сне решил, что этот день ничего не испортит, даже твоё некогда желанное появление, и ошибся: погода стала портиться, как будто её настроение зависело от меня. Казалось бы: любимо-бледный Гриша лежал на волнах и глядел куда-то вверх — что еще нужно? А я вызывал гнев и раздражение как аварийную службу, кривил сердцем, отгоняя мысли, что эта картина живописнее всех морей Айвазовского.

***

Песок медленно остывал: моё тело впитывало его тепло. Поднялся ветерок. Ты раз в третий спросил: — Плавать идёшь? А я опять ответил: — Тут посижу. Ты мокрыми руками зачем-то потрогал мой лоб, и игривая улыбка исчезла с лица, брови свелись на переносице: — Да ты горишь. — Как огонь…у меня агония…и я зависим от тебя, будто ты сиги. — Там не так поётся, — тихо сказал, без привычных подколок. Я пожал плечами и достал сигарету — иронично, — а ты накинул мне на плечи полотенце, сел на песок, подставил мокрое плечо, а горячая голова сама опустилась на него — прости, не хотел отказывать себе в удовольствии. Волны шумели, с пеной приносили запах соли. Тогда я понял, что тебя люблю чуть больше, чем море.