Часть 1
25 августа 2021 г., 14:18
Примечания:
Песня: hozier — take me to church
У моей любимой есть чувство юмора — Она глупо смеётся на похоронах.
Она всегда знает, как заставить его смеяться, даже если он в плохом настроении. Одно из его мрачных состояний, которое заставляет Пожирателей Смерти разбегаться кто куда, но она никогда сбегает — больше нет. Гермиона дразнит, играет, хихикает — прекрасный смех, отражающийся от стен Поместья Реддла. Даже тогда, когда он чувствует себя особенно мрачным, она знает, что делать. Она сидит у него на коленях, накручивая локон на палец, пока читает ему отрывок из текста. Она сидит тихо, не двигаясь, рядом с ним. Он никогда ни в ком не нуждался, и не нуждается сейчас, но каким-то неведомым образом её присутствие действует на него успокаивающе. И когда он чувствует себя убийцей, она приспосабливается к его поведению. Если кто-то корчится в агонии у ног, Гермиона просто стоит рядом — как и всегда — со скучающим видом, положив руку на его плечо, и иногда утыкаясь носом в книгу. Когда он приходит домой весь в крови, она приказывает ему идти в ванную, чтобы не испачкал простыни, и не задаёт ему никаких вопросов. Её слова, прикосновения, смех. Вся она…***
Ей знакомо всеобщее неодобрение. Мне нужно было воцерковить её раньше.
Он долго подавлял любое несогласие в своих рядах по поводу её присоединения. Чистота крови была его объединяющим лозунгом, привлекая к себе высокомерных чистокровных. Он всегда ненавидел магглов, поэтому обратить свой гнев на грязнокровок было чертовски легко. И, конечно, как только он избрал Гермиону, это вызвало некоторые осложнения. Впрочем, их было немного: любая вскинутая бровь, вопрос о ней или что-то иное, кроме уважения, и он заставлял их замолчать. Ему пришлось поступить так и с Беллатрисой, её извращённый разум так и не смог принять его невесту, и Гермиона вздрагивала всякий раз, завидев эту женщину. Его сумасшедшая «правая рука» умерла от заклинания, быстрым движением вылетевшего из палочки. Он защищал её, хотя она была более чем способна сама защитить себя. Ему нравилось, что она становилась похожей на него, нравилось пресекать любые вопросы о ней, убивать любого, кто осмеливался сделать Гермионе замечание. Она принимала образ его мыслей. Она всегда так делала.***
Если небеса когда-нибудь вещали, То она их последний настоящий глашатай.
Он, конечно же, бессмертен. Это уже давно было известно. У него были припрятаны несколько крестражей, ему удалось создать эликсир жизни всего через несколько дней после битвы, вернув свой прежний привлекательный облик. Его нельзя убить, единственный мальчик, который мог это сделать, потерпел неудачу. И теперь его лучшая подруга стоит с ним рука об руку. Она тоже бессмертна, один крестраж — это всё, на что он смог её убедить, но с эликсиром достаточно и этого. Теперь они вместе: нестареющие, могущественные, сильные. Бессмертные. Вечные. Навсегда.***
Каждое воскресенье мрачнее предыдущего, Каждую неделю свежий яд.
Когда она впервые оказалась перед ним, то отказалась подчиниться. Он забрал её, потому что у неё не было иного выбора. Как только Мальчик-Который-Выжил пал, когда пали все они, а пленных отправляли либо в Азкабан, либо помиловали и отправляли работать (потому что была важна численность), либо убивали. Она была выкуплена специально для него. Она отказывалась подчиняться, пока они не толкнули её, заставляя опуститься перед ним на колени. Она кричала и проклинала его, отказываясь исполнять приказы. Её блестящие волосы буквально искрились магией, и тогда он понял, что должен обладать ею. И он овладел, легко. Вот только подчинить было сложно. Она плевалась в него ядом, называла предателем и истинным злом. Она кричала, вопила, пыталась применить к нему беспалочковую магию (которую он легко отражал), называла его трусом за то, что он забрал её единственное оружие. Он ушёл, а затем, когда вернулся, девятый раз одолев её в дуэли, она упала и разрыдалась. Он поморщился; у него не было времени на слёзы. Прошло немало времени, прежде чем она стала такой, как сейчас: счастливой, любящей, но она всё ещё оставалась собой, оставалась Гермионой. Она по-прежнему не высовывает носа из книг, её волосы остаются непокорными, и она часто насмехается над ним (в хорошем смысле), но она изменилась. Полюбила его. И он к ней испытывает то, что близко к любви, возможно, это и есть она, но разве это важно? Она принадлежит ему, а он — ей. Обладание всегда было для него более желанным, чем любовь. Теперь она стоит рядом с ним с палочкой в руке, не принимая участия в насилии, но ему это и не нужно. Она здесь ради него, это её место, которое Гермиона знает теперь и навсегда. Всё стало намного проще.***
«Мы родились больными», — слышишь ты от них, Моя церковь не предлагает отпущения грехов.
Он знал, что родился другим, особенным. Он могущественен, даже проклятое Пророчество, призванное уничтожить Тома, не остановило его (и теперь их запись запрещена, проклятый Зал Пророчеств обратился в пепел, как и всё Министерство, а провидцы заключены в Азкабан — даже Гермиона не могла найти изъяна в этом законе), и ничто другое не остановит. Гарри Поттер мёртв и похоронен только из-за желания Гермионы, её друзья давно гниют в Азкабане, а её родителей он убил, пока те находились в Австралии. Найти их было легко. Два взмаха палочкой, и местные новости свалили всё на утечку газа. Последняя её связь с маггловским миром была уничтожена, больше не было ни семьи, ни друзей. Он — всё, что у неё есть, и, конечно, так было задумано. — Том, — она сидела у него на коленях, пока он читал рецепт зелья. Гермиона посмотрела на него: — Тебе не кажется, что мне нужны друзья? — Зачем? — удивился он, не отрывая взгляда от сложного состава Умиротворяющего бальзама. — У тебя есть я. — Да, но что мне делать, когда ты игнорируешь меня? Вот как сейчас, — она ухмыльнулась, глядя на копию «Продвинутой теории заклинаний и зелий». — Хм, — Том схватил её за талию, как только она принялась подниматься. Он знает, что делает, он знает, как осчастливить её, в некотором роде это — его работа, наряду со многими другими вещами. И он в этом преуспел. Ей больше никто не нужен, и никогда не станет.***
Она велит: «Молись в опочивальне». Единственный рай для меня — Оставаться наедине с тобой.
Он действительно поклонялся ей. Когда он встретил её, он не был девственником, всё же, когда-то Том был подростком. Стремящимся захватить как можно больше власти, социопатом, но, да, всё же подростком. Но это было несравнимо с ней. Она была девственницей, и вначале он был нежен с ней, добр и мил, хотя это вовсе не было в его стиле. Он был терпелив, только завоевав её доверие и не желая утратить его. К счастью, притворяться милым не пришлось долго. Страстный — это не то, что он часто использовал, по крайней мере, не тогда, когда речь заходила о себе. Да, он жаждал власти, но он был холоден и никогда не был переполнен эмоциями или страстью. Эмоции являлись для Тома слабостью, а не достоинством, но с Гермионой всё было по-другому. С ней всегда всё было иначе. Она что-то пробуждала в нём — не доброту и сентиментальность (за исключением того, каким он притворялся в начале), а тягу к ней, потребность, желание. Его губы на её губах — он всегда покусывал нижнюю, следом проводя языком. Он поглощал её: язык во рту, руки в волосах. Лёгкое подёргивание. Затем он опускался ниже, блуждая ладонями по талии, сжимая до синяков и притягивая к себе, пока она стонала ему прямо в губы. Его пальцы скользили по коже. Вниз, обходя ключицы, затем ниже, по груди, по животу (который она машинально втягивала), и снова ниже, пока она не начинала задыхаться, прижиматься к нему, моля о большем. Это была его любимая часть. Ему нравилось слышать, как она стонет, хнычет, но больше он любил, когда она умоляла. Он всегда доводил её до исступления пальцами, сжимая, щипая, гладя или проводя по телу языком, пока она умоляла и стонала. Ему нравилось, когда она лежала под ним, извиваясь, пока он брал её. Том любил быть сверху, иногда уступая ей, но всегда укладывал Гермиону обратно на спину, сильнее и сильнее вбиваясь в девушку, срывая с её губ стоны. Поклонение. Это было чуждо для него. Но когда он устраивался лицом между её ног и она обхватывала щиколотками его шею или когда Том был сверху, жёстко трахая её, поклонение — это единственное, что верно описывало его в те моменты.***
Я родился больным, но мне это нравится, Вели же мне исцелиться.
Она уже давно оставила попытки проповедования того, что ему следует быть хорошим. Гермиона знала, что в этом не было смысла. Конечно, он делал для неё всякие мелочи, позволял устраивать крестовые походы с эльфами и тому подобное, но он никогда не извинялся и не лгал о жажде власти. — Мне может не нравиться то, что ты говоришь, но ты никогда не лжёшь, — однажды ночью прошептала она, сидя на кровати, так далеко от него, насколько могла. — Не лгу, — ответил Том. Всех остальных он очаровывает, и красивая ложь легко слетает с его губ, а с ней ему это не нужно, он не хочет обманывать её. — Только не тебе. — Потому что я особенная? — она усмехнулась. Тогда она всё ещё ненавидела его. — Да, — это было всё, что сказал он, а затем увидел, как покраснели её щёки. Вскоре после этого они стали использовать кровать для кое-чего другого.***
Аминь.
Она всегда принадлежала только ему, просто он не замечал её до того дня на поле боя. В тот день он одержал две победы над своим врагом, над своим предсказанным падением, и увидел её: кричащую, дерзкую и храбрую, и подчинил Гермиону себе, своей воле. Конечно, она осталась собой во всех смыслах этого слова. Счастливая и здоровая. Она по-прежнему жалуется ему на свои проблемы, всё так же говорит, что любит его, улыбается, когда он бросает её на кровать и заставляет смеяться. Она — Гермиона Грейнджер, но уже не совсем. Та Гермиона — подруга Гарри Поттера — никогда бы не влюбилась в него, не поцеловала и не пригласила бы в свою постель. Том не наивен, он знал, что она уже не та девушка, какой была когда-то. Время доказало это. Он вспомнил, чем закончилась битва, как многих отправили в Азкабан, в том числе и Уизли. Он навестил его — не смог удержаться — чтобы рассказать, что случилось с его девушкой, которую он желал, но так и не смог заполучить. — Теперь Гермиона моя, — хвастался Том, конечно, не раскрывая того, что девушка заперта в комнате в Малфой-мэноре. Она кричала и рыдала, угрожая каждому, кто попадался на её пути, вопила о своей ненависти к нему. — Она никогда не будет твоей, — холодно, прямо ему в лицо, сказал Рональд. — У тебя нет ни единого шанса. — Х-м-м, — Том ухмыльнулся. — Ты ещё ребёнок, а вот она скоро станет бессмертной. Даже если отнять мою силу и ум, которые она так ценит, у меня всё равно останется то, чего нет у тебя, — он сделал паузу. — Терпение. Глаза рыжеволосого идиота прищурились, а ухмылка на лице Тома усилилась. — Гермионе могут понадобиться годы, чтобы проникнуться ко мне теплотой, чтобы простить меня, но я могу подождать. Тем временем ты состаришься здесь, твои волосы поседеют, а она останется такой же молодой, как и я. И однажды, может быть, через год, а может, через пятьдесят, — он снова сделал паузу, теперь его ухмылка походила на звериный оскал, — она поймёт, что для неё есть только один равный человек. Что таких, как мы, больше нет и никогда не будет. Тогда он присел на корточки, прислонившись к прутьям, не в силах скрыть свою безумную ухмылку. — Я не собираюсь убивать тебя, Рональд Уизли. Мне это не нужно. За меня всё сделает время. А затем он вернулся к ней.***
Аминь.
И время действительно сделало это за него. Рон Уизли давно умер, а Гермиона стала его, приняв сторону Пожирателей Смерти. И сейчас она сидела у него на коленях, а он наматывал её локон на палец, другой рукой собственнически обхватывая за талию. Том потянулся к её щеке, чтобы украсть поцелуй, на что Гермиона восхитительно рассмеялась, прежде чем дать ему то, что он хотел. Это не заняло год или даже пятьдесят лет, на это ушло куда больше времени, но вот они здесь, сто сорок лет спустя, люди из её прошлого давно мертвы, и теперь Гермиона полностью принадлежит только ему.
