Плеть

– Я не люблю боль Конечно. Стоящему рядом в этот момент Накахаре остается только мысленно – дабы не выдавать наглого лжеца – усмехнуться и вспомнить, как его некогда партнер стонал и бессовестно тек под ударами плетьми. Как скулил и хныкал, прося сильнее, как старался не показывать, насколько кайфует от подобных действий, но затем все равно сдавался: вскидывал брови и жмурился, жалостливо поглядывал на "истязателя" в ожидании, когда же ему позволят хотя бы позорно подрочить, не надеясь на чужие прикосновения к члену. Дазаю было ужасно стыдно. Не по характеру ему позволять делать с собой подобное, но он сам виноват, что слишком заигрался и не смог скрыть своих пристрастий от напарника. Они ночевали в одной квартире – у Осаму – после очередной миссии, восстанавливали раны. Чуе нужно было много времени на сон, чтобы восстановиться после порчи, но в этот раз Осаму не уследил в какой момент была применена полная версия способности и несколько ошибся в рассчетах времени, когда Накахара должен был проснуться. Он был уверен, что у него еще больше получаса времени, которое он мог потратить, чтобы немного расслабиться, а потому устроился в комнате, раздевшись до комфортных футболки и трусов и достал из-под матраса некогда тайно раздобытую плеть. Когда Чуя спит, о звуках поблизости можно не беспокоиться, Дазай и не беспокоился. Сел на постели, разведя колени в стороны, в предвкушении провел гибкой частью плети по внутренней стороне бедра, а затем звонко хлестанул ею по ноге. Плеть – почти игрушка, сильных ран и повреждений не оставляет, поэтому даже после хорошего замаха на коже лишь жжется розовато-красная полоса. Поэтому удары продолжаются. Второй. Третий. Шатен потирает покрасневшее бедро и чувствует, как напрягается член от легкой боли. Следуют еще два размеренных удара, и свободная рука потирает уже не кожу бедер, а постепенно наливающийся кровью член. Когда на белье становится отчетливо очерчен бугорок, а у самой резинки можно почувствовать чуть влажное пятно, Осаму уже ничего не замечает. С покрасневшими от возбуждения и стыда за свои действия щеками он с силой бьет себя по ногам, иногда предпринимая попытки ударить по спине, с готовностью прогибаясь, но либо попадая большей частью по боку, либо ударяя слишком слабо. Именно эти жалкие, постыдные попытки увидел Накахара, проснувшийся раньше ожидаемого и решивший проверить, что за звуки с примесью болезненных стонов и скулежа слышны из соседней комнаты. Увиденному он бы предпочел самое пошлое и мерзкое из своих предположений – что Дазай решил подрочить на садомазохистское порно. Но нет. Тот прямо при рыжем запустил свою руку в трусы и дрочил на попытки ударить себя плетью по спине. Чуя уже хотел было просто захлопнуть дверь и убраться куда подальше, но шатен обернулся на жалобный скрип дверной ручки, сдавливаемой от злости с помощью способности. Плеть из руки выпала, когда Осаму вздрогнул от неожиданности. Лицо покраснело еще сильнее, вместе с виднеющимися из волос кончиками ушей, а растерянный взгляд уловил в голубых глазах только отвращение. Дазай отдернул руку от члена, не переставая разрываться между желанием продолжить и необходимостью хоть как-то объясниться. Впрочем, его объяснения никого не интересовали – рыжий резко захлопнул дверь, и еще до того, как Осаму успел скрыть следы ударов под шортами и выйти из комнаты, хлопнула еще и входная дверь. Их рабочие отношения после этого не изменились, но вне заданий они даже не пересекались, хотя раньше могли вместе провести вечер, смотря фильм, или прогуляться, о чем-то разговаривая. Осаму было попросту стыдно и потому не хотелось копаться в ситуации, а Чуя какое-то время не мог определиться, как отнестись к подобным пристрастиям. В целом, у всех свои фетиши, и Накахару это вовсе не должно волновать, тем более что его это коснулось едва ли и по чистой случайности. На раздумия понадобился целый месяц, после чего рыжий все же потребовал разговор с объяснениями. Они расположились у Дазая на кухне, с формально налитым в чашки чаем. – Мне просто это нравится – А просто подрочить? Нет? – Не то, – Осаму упрямо смотрел в голубые глаза, несмотря на покрасневшие в смущении щеки. Он долго пытался упираться и наигрывал самоуверенность, но Накахара стал на удивление проницательным и пришлось перейти на более откровенный разговор. Что ж, как известно, иногда, если тебе что-то не нравится, и ты не можешь это предотвратить, лучше стать инициатором. – Хорошо, тогда я буду тебе помогать. Кажется, самостоятельно это делать не очень удобно. Неловкость никуда не делась, и дело было не в наступившем на кухне молчании. Чуя не стал торопить, а Дазай не пренебрег предоставленным для раздумий временем. Он предпочел бы, чтобы о его пристрастиях никто не знал, но об этом думать уже поздно. Поэтому голову занимали мысли о том, что Чуя, пожалуй, один из тех немногих людей, которым он бы мог отчасти довериться, и очень радует, что именно такой человек увидел его в таком неприличном свете. Через несколько минут логика уже выдавала целый список аргументов для согласия, но эмоции подсказывали, что будет безумно стыдно.

***

В комнате темно и свет дает только небольшая свеча в углу, чтобы обеспечить комфортную обстановку и при этом не ориентироваться в кромешной тьме. Окно приоткрыто и через него в комнату проникает свежий прохладный воздух. Осаму неловко переступает с колена на колено по твердому полу, прижавшись грудью к постели. Его бедра скрыты домашними шортами, несмотря на то что они явно скоро начнут мешать, а голая спина подставлена под чужие манипуляции. Чуя чувствует себя не совсем уверенно, но инициатива была его. Поэтому приходится только окинуть взглядом непривычно тихого напарника и сжать в руке твердую ручку плети, чтобы собраться с мыслями. Первый удар, совсем слабый, гибкая часть плети, по сути, просто упала на поясницу, не принося почти никаких ощущений. Разве что Дазай слегка вздрогнул, ведь он не привык, что плеть касается его кожи не под действием его руки. Сейчас он не может контролировать силу или частоту ударов – это одновременно заводит и напрягает, но зато вытесняет все лишние размышления шатена о том, как он выглядит со стороны. Следующий удар получается, кажется, сильнее, чем рассчитывал рыжий, но судорожный, явно не болезненный вдох успокаивает мысли о том, что нужно не переборщить и доставить удовольствие, а не боль. Множество ударов, один за другим, и каждый успокаивал и дарил какие-то ощущения парням, помогал укрепить и без того сильное доверие между ними. Чуя не понимает почему, но ему нравится вид исполосованной спины и покрасневших бедер, но только под аккомпанемент сдерживаемых вздохов и тихих стонов. С каким бы пренебрежением и отвращением он ни смотрел на парня сначала, постепенно втягивался и сам, отстраняя на задний план все мысли о том, почему добровольность и цель доставить именно удовольствие удовлетворяют гораздо больше, чем их привычные ссоры и драки Дазай все еще не в силах полностью отдаться так давно желанным ощущениям, но все равно в восторге от них. Неожиданные из-за невозможности контролировать чужие руки, и осыпающиеся раз за разом на спину, которую так и хочется прогнуть, но он попросту не готов так откровенно показывать свое удовольствие. В первый раз они остановились как-то неловко, посчитав, что для начала достаточно, и разошлись, оставаясь каждый наедине со своими мыслями, которые никак не уходили с недавней сцены садомазохистской практики. Чуя сидел, пялясь в стену, бессмысленно копаясь в эмоциях. Как глупо. Поэтому через каких-то несколько минут он уже избивал боксерскую грушу, намеренно подстраиваясь под ритм, в котором орудовал плетью, и пытался понять, в чем же разница. Почему сейчас он чувствует лишь желание целеустремленно продолжать и едва заметный дискомфорт на голой коже. Где тот жар, где удовлетворение – моральное –, возрастающее с каждым ударом? Осаму же стоял обнаженный у зеркала в ванной, со снисходительной усмешкой поглядывая на отражение. Один взгляд на проходящие сбоку по ребрам красные полосы притупляет стыд, оставляя после него только странную помесь эмоций. Кажется, там было и приятное ощущение того, что его поняли и приняли. Только щекочущий страх показать, не сдерживаясь, свою реакцию, свои пристрастия, что-то вроде стоящего прямо сейчас члена омрачал фантазии о дальнейших перспективах. Но с каждым разом они все больше и больше доверялись друг другу и в этой сфере жизни. Дазай получал ощущения, в которых нуждался, а Чуя мог выплеснуть часть энергии, что столь часто переполняла его. Они и здесь оказались прекрасным дуэтом, идеально подходящие предпочтениями друг другу. Осаму раздражает. В его характере всегда была эта черта, с самого начала знакомства двойного черного, но после того, как их отношения стали еще ближе, кажется, он начал намеренно давить на нервную систему напарника. Чуя это замечает и все равно злится; реагирует раз за разом, потому что понимает, для чего это делается. Каждый день Дазай выводит рыжего из себя, а вечером послушно встает на полу в коленно-локтевую, широко расставив колени, и подставляет спину под удары разозленного напарника. И сейчас Чуя на взводе. Очередная порция бесящих шуток довела до того, что, вместо плети – пусть и новой, более опасной, чем первая – хочется взять молоток или топор. Или сразу пистолет. Дазай сидит на полу, широко разведя колени, которые натягивают ткань брюк. Оголенный выше пояса, свесив связанные по запястьям руки между ног, он нагло улыбался, предвкушая жжение, которое совсем скоро начнет ощущаться по спине. Не улыбка, почти усмешка, и все же сглатывает слюну пересохшим горлом, когда совсем близко подходит Чуя, позволяя кончику плети свисать рядом с черной лакированной туфлей. Взгляд карих глаз скользит по черным брюкам, ремню (который, как оказалось, также может пойти в дело), бордовой рубашке, застегнутой лишь к низу, и доходит до злого, жесткого взгляда. – Голову опусти, – Чуя почти выплевывает эти слова, сжимая сильнее рукоятку плети. Злится. Вернее, уверяет себя в том, что злится на идиотское поведение и ничуть не раскаивающийся вид, а сам обводит глазами сохранившиеся с прошлого раза следы на коже, саму кожу и осознает, что заводится совсем не в том смысле, в каком хотелось. Выбора особо нет, как только Осаму покорно опускает голову, позволив прядям скрыть лицо, Накахара привычным движением поднимает руку и наносит первый удар, с самого начала расслабляясь от столь приятного ощущения контроля в своих руках. Контроль полный и безоговорочный, и Осаму отдает его добровольно, когда позволяет усмешке пропасть с лица, а тихому выдоху сорваться с губ от первого же удара. А затем последующие, умело разогревающие, с должной паузой. Приходится упереться руками в пол, перенести на них часть веса тела для большей устойчивости, такой необходимой, когда по телу почти незаметно начинает собираться жар, скапливаться с каждым взмахом плети. Дышать сразу становится тяжелее, но это ничуть не мешает концентрироваться на ощущениях, пытаться понять чужой ритм, может даже предугадать следующее место, что будет опалено легкой болью, но вскоре сознание затуманивается, не позволяя думать, поглощая в некую прострацию На удивление в комнате не чувствуется никакой опасности. Только слышны звонкие удары плетью, тяжелое дыхание Чуи и тихие, но не сдерживаемые постанывания Дазая. Кончик плети попадает по бокам и плечам, сама она дополняет уже горящую красноватым сетку следов, с каждым ударом опускаясь все резче, сокращая паузу почти до минимума. Прошлые удары еще горят, а поверх уже сыпятся новые. Один за другим они не только не позволяют боли хоть немного ослабнуть, но лишь усиливают ее, вынуждая тело дрожать, а голосовые связки выдавать поскуливающий звук. Резко все обрывается, хлесткие удары перестают ложиться на измученную кожу, скулеж сходит на нет, и остается только тяжелое дыхание. Чуя опускает руку, делая перерыв необходимый им обоим. Наблюдает, как Дазай опускает голову почти к полу, утыкаясь лбом в связанные запястья, а сам проходит к креслу и садится, оставив плеть возле бедра. Кожа на спине болит, жар только усиливает боль, и это уже на грани. Грани столь размытой, что и сейчас не до конца понятно, приятна боль или все же отдает каким-то мерзким чувством. Осаму хотел бы прилечь, но лишь склоняется ниже и ждет. Ждет, пока ощущения ослабнут. Его не волнует даже проницательный взгляд, который – он уверен – все это время направлен на его жалко свернувшуюся фигуру. Витающий над спиной жар рассеивается, уступая место привычному покалыванию в каждой из оставленных полос и, кажется спускаясь частично ниже. Расслабляет, отвлекает и в то же время напоминает о слишком навязчивом давлении в паху. – Хочешь, отсосу тебе? – выдает Осаму после тихого смешка, выпрямляясь и поднимая голову. Взгляд все еще явно затуманен, но выдает некую удовлетворенность вкупе с расслабленной улыбкой. – А? Что такое, Дазай? Рассчитываешь, что я позволю тебе дрочить, пока ты берешь в рот? – язвит, хотя от предложения член ощутимо сильнее уперся в ширинку. – Именно, не хочу сегодня долго ждать, а ты вечно изводишь до последнего, – он даже не ждет согласия, подползая ближе на чуть трясущихся коленях. – Ну так что? – упирается локтями в сидение кресла, между чужих ног, подставляя связанные запястья. Следует удар плетью, проходящий по плечу и пересекающий лопатки, вынуждающий свести колени, зажмуриться и сжать кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Чуя слышит выдох сквозь зубы и откладывает плеть, принимаясь расстегивать брюки. Осаму вынужден отодвинуться и выжидающе наблюдать за чужими действиями, откровенно завидуя возможности освободить стояк от давления. В голове настойчиво бьется мысль, что желаемого он не получит. Вот только не факт, что альтернативный вариант развития событий ему не придется по душе, ведь пока происходящее не нравится только члену. – Хочу, вот только тебе придется постараться Он уже понимает, что быстро кончить ему снова не дадут, но все равно принимает чужие правила. Склоняется над членом, широко проходится языком от основания и после берет в рот. Ему хочется сделать хорошо, хочется быстро с этим закончить. Он старается, чтобы этот минет тянул на мольбу не меньше, чем слова, которыми он от раза к разу обращается к Накахаре, когда больше ничего не остается. Брюки давят неприятно, и это сильнее чувствуется при некоторых движениях, подгоняет, вынуждает в какой-то момент начать тереться пахом о собственные запястья, несмотря на жутко неудобное положение. И становится только хуже. Накахара искренне удивлен тому, как податливо Осаму начал, но постепенно удивление сходит на нет, заменяясь усмешкой, когда по члену чувствуется вибрация от коротких стонов, а чужие движения бедер явно выдают жалкие попытки потереться стояком хоть обо что-то. Впрочем, это так не важно, когда собственный стоящий член пытаются пропустить в глотку или старательно сосут в быстром темпе. Чуя раздвигает ноги шире и кладет руку на чужую макушку, испытывая дополнительное удовольствие от того, что чувствует ритмичные движения головой. Он не давит, не торопит, но Дазай и сам понимает, когда стоит начать брать глубже, приподнимаясь выше на коленях, ерзая от собственной неудовлетворенности. Чуя сам только несколько раз толкается бедрами, после чего кончает, сжимая руками подлокотники. Что ж, попытка засчитана       но не для этого они здесь находятся. Облизав пересохшие губы, Чуя поправляет белье и, оставив брюки расстегнутыми, поднимается с кресла. Осаму же сглатывает сперму за неимением другого варианта, а затем наблюдает, как в чужих руках вновь оказывается плеть. – Боже..., – Дазай вынужденно упирается локтями в пол, вставая в коленно-локтевую, чтобы хоть немного изменить места, по которым будут приходится удары, и едва заметно облегчить давление одежды на пах. И слишком откровенно стонет, когда плеть проходится по уже чуть успокоившимся следам, подталкивая вновь напомнить о себе болезненным жжением. – Мне нужно кончить, прямо сейчас… Пожалуйста. Первые несколько просьб так остаются без внимания, не считая хлестких ударов, что теперь приходились и на ноги, несмотря на преграду в виде ткани. Боль, не слишком сильная, не то отрезвляла, не то возбуждала только больше. А может и вовсе кидала из одной крайности в другую – в подобные моменты Осаму так и не мог понять этого, а потому оставалось лишь подставляться, постанывая в прикушенную кисть руки, и просить об окончании, чувствуя, как плеть попадает по ягодицам, очередной раз теряясь в своих мыслях. Руки наконец освобождают, и только теперь Осаму чувствует, насколько сильно они дрожат. Движения получаются нервные, торопливые, и расстегнуть брюки становится сложной задачей. Но ему удается. Проскальзывает рукой в расстегнутую ширинку, сразу обхватывая член, горячий настолько, что пальцы кажутся слишком холодными. Несколько движений, и он бы кончил сразу. Как же этого хотелось, но по бедру, оголившемуся из-за манипуляций, проходятся плетью, вызывая тихий скулеж. – Считай от 10, – хорошо это или плохо, но речь об ударах. – Раньше кончать не смей О, он еще не наигрался, слишком зависимый от этого беспомощного вида, слишком восхищенный покорностью. – Десять… И Осаму считает, прикрыв глаза и сжимая свободной рукой ткань брюк, пока вторая нерешительно замерла на промежности. Каждый счет – отдельная причина кончить от любого неаккуратного прикосновения к члену. Каждая пауза между взмахами плети вынуждает тихо просить «еще», потому что просто не выносимо и дальше терпеть эти издевательства. А ослушаться… это того не стоит. – ..., два, – едва сдерживаясь, думая о том, что лишние секунды промедления будут верхом жестокости. Последнее «один» на фоне несдержанного стона, Дазай едва не в позу имбриона сворачивается, наконец делая пару желанных резких движений по члену и несколько болезненно кончая в руку. Тело подрагивает, ноги дрожат от малейшей попытки их напрячь, а потому Осаму ложится прямо на пол, прохлада которого так кстати для истерзанной кожи спины, и восстанавливает дыхание, ощущая только полное удовлетворение. Чуя же расслабленно усмехается, проводит кончиком плети по внутренней стороне бедра, так удобно подставленной из-за раздвинутых в комфортное положение ног, после чего окончательно откладывает плеть до следующего раза. Теперь душ по очереди, обработать поврежденную кожу и забинтовать. Осаму Дазай не любит боль? Ложь. Или же серьезная недомолвка. Впрочем, может он уже слишком привык именно к Чуе. – В следующий раз высеку по бедрам, – не более, чем факт, в ответ на который губы растягиваются в ленивой ухмылке.