Никогда

      Вайтран горит.       Вайтран пылает, извергает из себя растекающиеся по небесам всполохи огня, а мечущиеся тени домов врезаются в тучи. Треск дерева ужасающе громогласен… и крики. Крики повсюду, сменяемые хлёсткими ударами стали о сталь, сталью по мягким телам, незащищённым шеям и животам. Плоть выворачивается наизнанку, под ней сверкают будто бы выбеленные внутренности.       Где пели скальды — там давятся древесными углями. Где попрекались сотни бранных слов, но любились житейские шутки, теперь стоны горя. У детского тела, когда-то дышащего и издающего просьбу о монетке, покоится ещё несколько таких же.       …пытаясь заглянуть довакину в глаза, пытаясь понять его гнетущее и отыскать толику истинно человеческих чувств. Стараясь проникнуться и заполнить, за мгновения прекращая мешать — так Лидия исполняла свой новый долг из раза в раз, приходя к очевидности катастрофы. Каждый раз в пелене и шуме костра тан представал необъяснимо далёким. Каменным. Неприступным. Каждый раз он говорил только то, что ставило хускарла на место, пронизывая подчиняющим унижением.       Лидия одна, и поднявшийся над пепелищем ветер не в силах отогнать прочь отчаянно бьющуюся совесть. На губах — привкус смога и копоти, привкус крови, вонзавшейся ранее в язык. Ещё не почерневшая, она покрывает доспехи широким лоскутом, а капли брызг давят на веки, ресницы. Лидия же видит перед собой целый шлейф, праздно поднимающийся по ступеням к златому Драконьему Пределу.       Рука, держащая меч, жалко и унизительно дрожит. Остекленевший взгляд лежащего возле ног Айрилета пугает до слёз, и Лидия чувствует, как несколько их катится по щекам, обнажает посеревшую от тягости сущего кожу. Губы расходятся, выпуская протяжный тихий вздох, когда как песнь боевых звучаний окончательно замолкает где-то наверху. Средь небес, под которыми Нирн давно обратился в скукожившийся почерневший яблочный огрызок.       Ветер заставляет содрогнуться. Лидия тащит себя к Пределу.       Долгие путешествия часто сказываются на мироощущениях, но здесь крылось нечто пугающе особенное. Довакин был особенным. Это было понятно тогда, в самую первую встречу — это ясно сейчас, спустя месяцы диких скитаний, где дороги внезапно сомкнулись в вечной осени лесов Рифтена. Она снова смотрит, и — о, ужас! — тан заглядывает в самую душу в ответ. Дождевые капли искрящимся покрывалом обнимают доспехи. И довакин тянет руку, пока на кончиках его пальцев не оказываются чёрные пряди, словно процеженные бурыми нитями.       Она видит жизнь! — и эта жизнь бросается, проклиная за грязь и предательство, и слова этой жизни пресекаются звуком захлёбывания. Перед Лидией снова падают, почти полностью утонув в тени дворца ярла, и она, ужасаясь, кричит.       Её слышат, но к ней не приходят. Вайтран горел, а теперь унизительно стонет от боли, от безрадостности. Вайтран осквернён, и взгляд довольный из-за ликования души продолжает вкушать этот вид. Но обладатель его не придёт за спасением хускарла.       Нет.       Никогда.       …стараться изо всех сил. Брести покорно по следам, по проложенным твёрдыми шагами скверным тропам, безропотно карая виновных и убивая невинных. Где заказ и где плата, где очаг и вражеское питьё. Где была нежная светлая осень, там зарделась жестокая поздняя зима, окаймлённая неясными хозяйскими выходками. Хускарл готова была отдаться и не раз, и не два; хускарл отдавалась и не раз, и не два, и сменялись её дни с шелестящих поцелуев до животных толчков, лишь бы смесь отпустить…       Никогда.       Лидия не станет жить в мире с собой.       Никогда.