Жан. Вспышки

Красное и чёрное. Полумрак. Темные простыни. Пятна крови. Блики электрических ламп. Болезненные зайчики в глазах. Руки, его руки. Жесткие мозоли от клюшки на огрубевших ладонях. Бледная кожа предплечий. Нити вен поперёк кольцевых ссадин от наручников. Следы зубов, прокусивших кожу, и эти следы его собственные. Скользящий металл. Сначала холодный, теперь нагретый его тёплом. Царапающий металл. Припухающие дорожки на обнаженной груди. Вкрапления быстро выступающей крови. Лезвие между пальцами, лезвие под мышками, лезвие во рту. Режущий металл. Одуряющая, отупляющая, ослепляющая боль. Сломанные пальцы. Голос Рико. Звуки, не складывающиеся в слова. Белый шум. Неспособность осознать. Неспособность выполнить приказ. Стыд, страх, отчаяние. Безысходность. Стадион, экси, тренировка. Запрет надевать защиту. Сломанная лучевая кость. Треснувшее ребро. Наказание за проигрыш. Гипс как ещё один из вариантов фиксации. Прошивающая боль. Сконцентрированное, спокойное, чистое сознание. Боль как стабилизатор ясности. Предел. Тряпка на лице, голова запрокинута. Заливающаяся сверху вода. Так много воды. Разрывающая лёгкие боль. Неспособность дышать. Неспособность кричать. Невозможность откашляться. Льющаяся, льющаяся, льющаяся вода. Скованные руки, царапающие пол пальцы. Сломанные ногти. Хрип. Сознательное желание захлебнуться. Глупая борьба рефлексов. Желающее жить тело. Рвота. Всё сначала. Унижение. Насилие. Предательство. Липкий, ползучий ужас. Другая боль. Паника. Лимит превышен. Предел сломлен. Предел не определён. Дорогой автомобиль, убегающая дорога, ночь. Тяжелая голова, гаснущее сознание. Прибивающая к сиденью боль. Блаженная темнота. Прекрасное, глубокое ничто. Мучительное пробуждение. Восходящее на горизонте солнце. Розоватое небо, такое огромное, раскинувшееся куполом. Рене за рулем. Тонкие запястья, веревочки фенечек, светлые волосы, пастельно-радужные локоны. Уставшие глаза, поджатые губы. Как она приехала? Зачем она приехала? Как смогла забрать? Куда его везёт? Почему его отпустили? Он не должен был позволить этому случиться. Нельзя, нельзя, нельзя. Он принадлежит Рико. Он должен вернуться. Он ничего никому не скажет, но Рико не поверит. Рывок. Двери заблокированы.

***

Жан сидит на скамейке запасных. Смотрит в пол. Видит, как по этому полу к нему приближаются ноги. Жан поднимает глаза, узнает своего нового капитана и тут же роняет взгляд, но сам резковато-торопливо вскакивает. Ещё не до конца зажившее тело отзывается тупой, ватной болью. Он не помнит, чтобы когда-нибудь ему было так больно. Так — не в смысле «сильно», а так — в смысле «слабо». Его тело никогда не успевало зажить до конца и полностью. Синяки, ссадины, порезы обновлялись, перемещались, но никогда не исчезали. Или он просто не помнит этого. Прошлое представляется сплошной чередой тренировок и пыток, и иногда первое неотличимо от второго. — Эй, ну что, готов? — Голос Джереми звучит бодро. Жан кивает. И не может решить банальную проблему: смотреть или не смотреть сейчас на своего капитана. У Рико были свои правила, свои меняющиеся правила. Иногда он бил Жана за то, что тот смел смотреть в глаза, иногда за то, что смел не смотреть. Жан теряется, но взгляд все-таки не поднимает. — Да. Я сделаю всё, чтобы… Джереми чуть качает головой, поднимает руки, делает полшага вперёд. Движения быстрые, одновременные. Моро не договаривает, замолкает на полуслове. И ещё Моро подкоркой и вбитыми рефлексами знает, что отступать, отшатываться, вскидывать плечо в попытке поставить барьер нельзя, поэтому он просто зажмуривается. И вздрагивает, но это совсем невольно. Ничего не происходит. И Моро даже запоздало понимает, что не должно ничего происходить: Джереми не Рико. Но это удивляет все равно, логика происходящего и ощущаемые эмоции у него рассинхронизированы и конфликтуют. Это ПТСР, это посттравматическое стрессовое расстройство, как у вернувшихся с войны солдат; и психотерапевт команды предупреждал его, объяснял механику процессов, как это происходит и работает, но вся эта информация Жану не помогает. Он открывает глаза. Натыкается на еле заметную, тёплую улыбку и открытые ладони, приподнятые в жесте: «не переживай, все хорошо». — Я хотел сказать, — наконец говорит Джереми, — это твой первый выход после травмы, поэтому береги силы, не выкладывайся на полную. Просто будь с нами на поле, побегай немного, разогрейся, почувствуй игру и команду. Ребята поддержат, но ничего доказывать тебе им не нужно. Договорились? Жан опять кивает. Чувствует подвох, не может его определить, знает, что подвоха нет, но все равно его ощущает. Это внутренний газлайтинг, это сводит с ума. Джереми ещё немного медлит, а потом уходит на поле, молча предлагая следовать за собой. Жан остаётся тут один, но все равно ожидает удара в спину, подсечки под колени. Оглядывается на пустые ряды. Надевает шлем и перчатки, послушно бежит следом. Тренировка проходит странно. Не так, как он привык, и даже не так, как он ожидал, понимая безусловно, чем Троянцы отличаются от Воронов. В Университете Южной Калифорнии играют в совершенно другое экси, в экси, о котором Жан почти ничего не знает.

***

Вечер, кампус, комната на троих. Мобильник, вибрация вызова. Четыре буквы имени, первые совпадают. И если смотреть краем глаза, можно спутать. Жан путает. Рико мёртв. Хочется написать это на бумажке и носить с собой, чтобы перечитывать в такие моменты. Хочется повесить плакат во всю стену. Нацарапать на руках поверх оставшихся от наручников шрамов. — Рене. — Привет. — Привет. — Я просто хотела узнать, как прошла твоя первая тренировка. Если ты хочешь рассказать, конечно. — Все в порядке. Мне… помогали. — Это ведь хорошо? — Да, просто непривычно. Они договариваются о встрече, и Рене приезжает к нему на уикэнд. Жану так странно иметь право выходить куда-то, видеться с кем-то, помимо команды. И еще более странно, что ничего не болит. Что тело такое сильное и полное энергии. Жан боится проснуться и одновременно хочет проснуться быстрее, пока еще не поверил окончательно в эту правду. И еще ему иногда кажется, что он сошел с ума и в настоящий момент лежит, накаченный наркотой, в мягком кресле с кожаными ремнями. Или что он все-таки вышел в окно башни и происходящее — яркое видение умирающего мозга. Уютная кофейня. Его окружают все оттенки желтого, карамельного и коричневого. Жан сидит в тёмных солнечных очках и накинутом на голову капюшоне толстовки. Окружающая реальность слишком иллюзорная, слишком яркая. Особенно — внимательные девичьи глаза и разноцветные кончики светлых волос напротив. Но на них он готов смотреть бесконечно. Рене тянет ладонь к нему через стол, гладит кончиками пальцев по костяшкам. И Жан переворачивает, раскрывает свою кисть. Рука ложится в руку. Так тепло и так по-доброму. Девушка садится ближе, льнет. Внутри что-то выкручивает в ответ на её ласку. У него никогда не было девушки, но сейчас у него есть Рене. У него никогда не было девушки, но поцелуи были. Разные. Торопливые, бестолковые, жестокие или равнодушные. С Рене всё оказывается по-другому. У неё мягкие губы, и она немного улыбается в поцелуй. И не торопится отстраниться. Она гладит его по щеке, он обнимает ее плечи. И почти что верит в такие моменты, что это всё настоящее.

***

Понемногу Моро привыкает. Большую часть времени он вполне адекватен и даже не дёргается, когда кто-то из команды намеренно или случайно касается его. Жан проводит много времени с ними, но, конечно, больше молчит, чем говорит, сливаясь с мебелью и не представляя, как люди могут общаться вот так просто. Троянцы такие свободные в том, что делают. И такие по-рыцарски благородные. Это восхищает. И заставляет думать, что ему тут не место. Ребята особо его не тормошат, не грузят вопросами, но и не дают почувствовать себя лишним, так или иначе втягивая в беседы или совместные прогулки, вечеринки, игры. Поддержка чувствуется во всем, но и неумолимо давит грузом ответственности. Моро уверен, что не заслужил это всё. Моро кажется, за эту доброту придётся расплачиваться. Он не хочет быть должен настолько много. Возвращать этот долг ему нечем, ему бы старый закрыть. Жан учится жить по-новому. Всё не так плохо, и не сразу, с пробуксовками, но ему почти это удается. Хотя приступы регулярно догоняют. Чаще всего ночью, но вообще говоря, ко времени суток это не привязано. Просто ночью он остаётся наедине со своей памятью и своими мыслями. Есть одна, которая особенно не дает ему покоя, но его всегда начинает трясти, когда он просто думает об этом. Когда вдруг в голове вспыхивает сама собой эта идея, почти всегда его тут же бросает в холодный пот и накрывает панической атакой. И он спасается в маленькой комнатке туалета, закрыв двери, включив воду для создания шума, скрючивается в углу на холодном кафеле, обняв колени, спрятав лицо. Ему кажется, сейчас в дверь постучит Рико, вышвырнет его из этого убежища и очень доступно объяснит, почему Жан не смеет даже думать о том, о чем думает. Однажды в дверь действительно стучат. Жан давит глухой не вскрик и не стон — этот звук больше похож на гулкое мычание ведомого на убой скота. Надо открывать, надо подчиниться. Будет хуже. Когда сопротивляешься, потом всегда становится ещё хуже. Ещё страшнее. Ещё невыносимее. Жан тянется, не вставая, и отводит щеколду трясущимися пальцами. Металлическое щелканье оглушает. Жан отшатывается назад в угол. На пороге стоит Джереми. В его руках — стакан воды и мягкое одеяло. Моро колошматит так, словно к его груди приложили шокер. Но он всё равно думает о запретном. Он точно знает, что сделает это. Снимет ошейник.

***

Когда Рене спрашивает его, составить ли ему компанию, он отвечает отказом. Это личное, и он должен пойти один. Самому одновременно и стыдно, и горько, и смешно так фиксироваться на таком крошечном факте. Но только он знает, как много этот факт, эта деталь значит. Он да наверное ещё Кевин Дэй. — Здравствуйте, сэр! Вы записывались? — Спрашивает миловидная девушка в белом халате. Жан смотрит на неё почти удивленно. Перед ним ресепшен клиники. Он помнит, как хотел прийти, но не помнит, как пришёл сюда. — Да, Жан Моро, я звонил сегодня. — Удаление татуировки? — Да. — Вы в курсе, что потребуется несколько сеансов? — Да. — И я должна вас предупредить, что это достаточно неприятная процедура, но наш мастер сделает все возможное, чтобы снизить болевые ощущения. — Просто удалите её. — Говорит Жан. Потом он приходит сюда еще шесть раз с перерывами в пару недель. И когда скула становится совершенно чистой, команда устраивает шумную вечеринку в его честь. К концу лета Моро уже не боится смотреть в глаза ни Ноксу, ни всей разношерстной троянской толпе, а их много, почти тридцать человек. Не боится оставаться наедине ни с кем из них. Но все еще чувствует смутную тревогу, поворачиваясь к кому-то из ребят спиной. Его все еще мучают кошмары, его все еще кроет приступами внезапных панатак, но ему лучше, значительно лучше, и сил добавляет это простое знание.

***

Наступившей осенью, в начале октября Троянцы встречаются с Университетом Пальметто в рамках межвузовских турниров кубка. Игра выходит напряженной, выматывающей, но честной. После финальной сирены и ритуального обмена рукопожатиями Жан остается с Рене в середине поля, а потом они вместе идут в сторону нападающих в ярко-оранжевом. Дорогу им заступает третий номер Лисов. — Эндрю, — тут же подаёт голос Рене, — Жан хочет поговорить с Нилом. Это недолго. Моро молчит, стоя рядом, улавливая, что она спрашивает разрешение. И не понимает. Не понимает иерархию отношений в их команде. Капитан — Уайлдс, сам Джостен — вице-капитан, Миньярд вообще никто, просто вратарь-недоросток. Он ничего не решает, он не может ничего решать. Миньярд же неторопливо вешает снятый шлем на руку за ремешок, мерит бывшего Ворона презрительным взглядом и шагает ближе, на ходу удобнее перехватывая свой тяжелый вратарский снаряд. Жан вдруг вспоминает, кто именно и как именно сломал Рико руку. — Мориамская шестёрка потеряла нюх? — Равнодушно бросает Лис. — Эндрю. — С мягким укором произносит Рене. Тот смотрит на неё, как будто больше не замечает стоящего рядом Жана. — Ты знаешь, Уокер, что бывшие рабы не хотят свободы? Они все хотят стать рабовладельцами. — Ты не прав сейчас... — Начинает Жан. Он не хочет ссоры, не за этим подошел, но и оскорблять себя не позволит. — А я был не прав на том злосчастном банкете. Эндрю переводит на него взгляд. Смотрит отрешённо. Не как на дерьмо даже, а как на пустоту. Между ними появляется Джостен и прикрывает своим плечом плечо Эндрю. Снимает шлем, а клюшку протягивает в сторону, перехватывая взгляд Моро. — Жан. Рокировка. Миньярд отступает. Обходит Нила со спины, касается шеи, а потом как-то легко и просто принимает отставленную клюшку, кладёт на плечо вместе со своей и удаляется к ограждению, но не покидает поле. Рене направляется за ним следом. Джостен выглядит уставшим после игры, но и непривычно спокойным. Они не виделись примерно полгода, и разница прошлого Джостена и этого, настоящего, бросается в глаза. — Избавился от тату? — Спрашивает Нил. — Да. Как и ты. Как и Кевин. Джостен кивает, а Моро старается не разглядывать круглые шрамы ожогов на его щеке. Выглядит жутко. Жан даже не может представить, как это чувствовалось, Рико горячие предметы не использовал, а уж медицинский лазер точно ни в какое сравнение с этим не годился. — Нил. Я хотел попросить прощения. За Эвермор. — Троянский вирус подцепил? — Наверное. Еще и усиленный рене-компонентом. — Береги голову, скоро нимб прорастёт. — Мне до этого еще далеко. — Не стоит извиняться, Жан. В замке ты помогал мне, я помню. — Я мог делать больше, помогать лучше. — А я мог делать меньше. Я мог не провоцировать Рико, я мог вообще исчезнуть и не втягивать в это Лисов. — Нил умолкает и бросает взгляд в сторону отошедших вратарей. На его влажном после игры лице прямо под шрамами особенно четко становятся видны заигравшие желваки. Недавняя безмятежность сменяется напряжённостью и даже горечью, намек на шутливую улыбку стирается с губ. Жан тоже молчит и даже наверное понимает, о чем сожалеет сейчас Нил. Но эти сожаления он разделить не может. — Если бы не ты, возможно, Рико был бы до сих пор жив. — То, что в этом случае сам Жан был бы скорее всего уже мёртв, он не говорит. — И даже если нет, ты дал мне возможность выкупить свою жизнь назад. Спасибо. — Я делал это для себя, не для тебя. — Сухо откликается Нил. Жан теперь тоже смотрит на вратарей. На Рене, так беззаботно стоящую очень близко к Миньярду, что хочется поскорее оттащить ее в сторону от этого психованного монстра с комплексом Наполеона. На самого Миньярда, который уже отставил к стене клюшки, рядом положил шлем и теперь как-то небрежно поправлял рукава формы, сосредоточенно глядя на Нила. Джостен в ответ отрицательно и коротко качает головой, как будто отказывается от предложения. И когда возвращается в разговор, его взгляд становится острее и жёстче. — Мы оба позволили Рико делать то, что он делал. Но на тебя я не держу зла. Мне тебя жаль. Жан кивает. Слова Нила задевают остатки задавленной, размазанной в ничто гордости, которая за проведённые у троянцев месяцы снова начала выкристаллизовываться и поднимать голову. — Я справлюсь, — говорит Моро, больше наверное себе, чем Джостену. И снимает перчатку, протягивает руку. Нил зеркальным жестом обнажает руку, жмёт его ладонь, встречая взгляд. А потом отходит к своим. Жан опять ловит на себе нечитаемый и прямой взгляд Миньярда. Но Нил оттягивает его внимание на себя и уводит в сторону выхода. Даниэль кричит что-то бодрое, подгоняя Лисов убираться с площадки. На другом конце стадиона стоит, ждет, но не торопит Джереми. Рене снова подбегает и обнимает Жана коротко на прощание. Защита пластмассово стукается о защиту. — Я горжусь тобой, — говорит она и улыбается. Жану кажется, что вот так, открыто и искренне, она улыбается ему одному. Несмотря на изнуряющую игру, в груди вспыхивает то самое, неуловимое нечто, отчего мышцы наполняются новой силой. Он не может не улыбаться в ответ, а потом неуклюже из-за щитков формы подхватывает и кружит девушку, прежде чем отпустить. Ненадолго. До следующих выходных.