Примета

– Я уже извинялся, – ещё не вымазанный гримом мужчина беззаботно откидывает голову, чтобы убрать спадающие на глаза волосы, – Понимаю, неприятно, но... – Заткнись. Арсений о эти слова не обжигается, но облизывается, поджимая губы. Ему часто говорили о том, что после окончания университета у него больше не будет своего нагретого места. Он, конечно, и не стремился после пяти лет актерского застрять навсегда в Омске, но Питерские реалии и зарплата иногда вызывали в его светлой голове странный резонанс. Люди здесь разные. Местами, грубые. Но пока что этот мужчина не переплюнул ни одного его преподавателя. Вот, только что человек подогревал публику сонатой Штрауса, перебирая клавиши своими пухлыми пальцами, а теперь просит заткнуться. – Понял. Аккуратно переводя взгляд с мужчины на темный, относительно чистый ковролин, он продолжает водить ладонями и искать. Что надо искать он так и не понял, но послушно полз на коленях перед подмостком. Вообще он не виноват, что на его пути оказался этот пухлый и неповоротливый парень; да и это железные очки ему совсем не к лицу, Арсений, считай, ему одолжение сделал. – А что... Актёр поворачивает голову и замечает как медленно, с сопением, пытается встать с колен мужчина. Его черные брюки, конечно, не собираются трещать по швам, но пуговицы на рубашке держатся с некоторым усилием. Арсений не удивлен тому, что поиски закончились так быстро. – Черт с ним, – в кулаке сжата оправа, и отлетевшая дужка, – Куплю новые. Искать маленький гвоздик от шарнира на ковролине – себе дороже. – Может, если найдется, я вам позвоню? Арсений дотрагивается до своих бедер, но не находит кармана. Конечно, все его вещи в гримерке. – Или запишете мой. – Знаешь что? – за суровым взглядом глубоко посаженных глаз читается усталость, – Шею себе сломай. Подобное "пожелание" после того, как они столкнулись, для Арсения как камнем в голову. Или, как там было? – Спасибо! В любом случае, он помнил приметы; ещё при первой репетиции, когда бутылка водки под головой у человека, играющего покойника в гробу, оказалась трехлитровой банкой, он понял на чем стоит это место. Не Александрийский театр конечно, но правила везде одинаковы. Заряжаясь улыбкой, Арсений сразу же вскакивает, забыв о потерянном предмете, и летит закулисы. За тяжелой, велюровой шторой, как раз стоит Антон. Антон Захарьин – его самый близкий друг, что помогал ему после перевода освоится в университете. – Это будет мой звездный спектакль! Воодушевленная речь и улыбка не кажутся шуткой. Не самая удачная встреча с человеком, что напоминал ему что-то между греческим богом и ватрушкой, должна была стать для него переломным моментом в только-только зарождающейся карьере актера. – О, словил звезду? Или девушки в буфете пожелали тебе побыстрее исчезнуть с их глаз долой? Если так то примета про... – Не-ет, это был мужчина. В очках. Он ещё на пианино играл. Захарьин только едва приподнимает бровь; если бы он мог, он бы закурил. Но сейчас может только послушно вышагивать следом за ним в гримерку. До начала спектакля всего час. – Вообще-то он младше тебя, Арсюх, – Антон сразу же понимает, о ком речь, – Расскажешь после, если не опозоришься.

***

– Курилка? Крупные, зеленые глаза девушки, вне всяких сомнений, очень красивы. – За дверью до конца. Вот только Дима ничего перед собой не видит. Конечно, немного утрировано полагать, что без них он как крот, но сейчас, когда на часах чуть больше восьми вечера а на улице морозный апрель, он становиться слепой курицей. Не особо хорошо освещенный коридор местами кажется даже несколько злачным. Там за множеством дверей люди, костюмы, и это напоминает муравейник. – Гх. Спотыкаясь о что-то, он едва ли успевает выставить вперед ногу, чтобы не упасть. У Димы нет надежды на то, что тот актер сможет оплатить ему столь важную вещь, как очки; этот театр может и не на самой окраине города, но и повстречавшийся ему точно не главный актер. Его голос Дима хорошо запомнил, так что слышал те три строчки в сценарии особенно хорошо. Видеть то он мог только расплывчатые фигуры, не понимая иногда, почему зрители смеются и аплодируют. Добираясь до железной двери, что явно для персонала, он сразу же её распахивает и выходит на свежий воздух. Дождь, к счастью, уже закончился и асфальт украшали лужи, что блестели от лунного света. За театром, к сожалению, нет никаких ламп. – Эй, а че ты, – знакомый голос разносится на пару с шлепаньем ботинок по мокрым лужам, – Это место для работников театра. Дима даже не задумывается, когда вытаскивает пачку сигарет из плотно сидящих на нем брюк. Он не собирается с ним идти и получать рецепт на них, выбирать оправу и, что ещё хуже, терпеть его. – Он мне шею пожелал сломать, – мужчина улыбается, показывая маленький гвоздик, – И гвоздик бросил прямо у подмостка.