Последняя песня Маши

01.07.1941 г. Маша, Машенька. Это моё первое письмо тебе. Прошёл всего месяц, а мне кажется, что прошла целая вечность. Сейчас ночь, мои товарищи спят, а я не могу сомкнуть глаз. Не могу поверить в происходящее. Неужели с нами могло такое случиться? Я возвращаюсь мыслями к тому дню, который перевернул мою жизнь. Наши жизни. Ещё вчера мы были студентами-выпускниками, впереди целая жизнь, а сейчас у нас есть только сегодняшний день. Ты знаешь, что я никогда в жизни не держал оружие в руках. Когда мне его выдали, я ощутил тяжесть, от которой свело живот. Я смотрел на Петра (Петьку с нашей улицы Мира, помнишь ведь его?), на то, как уверенно он держал автомат, как он на него смотрел, словно теперь это его третья рука. И мне стало не по себе. Нас две недели обучали тактике ближнего боя, стрелять по мишеням, маскироваться. Нас готовят. И делают это очень быстро. Если не схватываешь всё на лету, то получаешь дополнительные задания почти до изнеможения. Потом только мечтаешь о сне. Даже не о еде. Еда бы тебе здесь не понравилась. Переваренная каша, безвкусный хлеб, недосоленный суп и другие блюда, названия которых без слёз не произнесёшь. Я скучаю по домашней стряпне. И моментами стыжусь, что думаю о таком. На мне форма, сшитая не по размеру. Ткань грубая, неприятная. Я так рад, что ты осталась в нашем городе. Я рад, что о матушке есть кому позаботиться. Уверен, она тоже рада, что ты рядом. Мне так спокойнее дышится. Несколько человек из нашего отряда отправили на разведку. Мне запретили рассказывать подробно кто и куда. Поэтому писать буду без подробностей. Маша, я должен признаться, что очень боюсь всего происходящего. Все ребята храбрятся, пишут вдохновляющие письма своим домой. По правде, и я такое написал матушке. Но тебе рука не поворачивается писать неправду… Что ж, пойду и я спать. Впереди тяжелый день. Я обещаю писать так часто, как только смогу. Я безумно скучаю по тебе. Если будешь читать перед сном, то желаю тебе доброй ночи. Пусть она будет спокойной. 12.09.1941 Моя милая Маша. Сегодня в гарнизоне был праздник. Сегодня трое солдат и командир получили известия из дома. У всех троих родились дети. Несмотря на кошмар, который происходит последние месяцы, впервые мы ощутили радость. Я и не знал, что можно так радоваться за других. Испытывать такое счастье. В прошлом письме ты писала, что вызываешься добровольцем в госпиталь. Моя бедная девочка, ты только закончила медицинское училище, а уже будешь работать с тяжелоранеными. Я бы многое отдал, чтобы тебе никогда не пришлось этого видеть... Теперь в каждой медицинской сестре я вижу тебя. Мне казалось, что чаще думать о тебе уже невозможно, но нет, возможно. Ты не поверишь, но я нашёл друга. Не просто товарища, а друга. Его зовут Миха, он еврей. И отличный стрелок. Единственное, что меня огорчает, так это то, что хорошие стрелки надолго с нами не задерживаются. Миха младше нас с тобой, но если бы ты только могла с ним поговорить, то не почувствовала бы разницы. Однажды, когда мы чистили оружие, он мне сказал, что ненавидит его. Подумала бы ты, что самый меткий стрелок гарнизона, презирает любые виды оружия? Когда я спросил его, почему? Он ответил, что предаёт сам себя и то, во что верит каждый раз, когда берёт в руки винтовку. Я удивляюсь ему, Маша. Сейчас так трудно оставаться самим собой. Ты и сам уже не понимаешь, кто ты. До войны ты был совершенно другим. Ты писала, что тоже боишься. Но больше всего боишься за меня. Я часто стал задумываться, что ты имеешь ввиду? Ты боишься за мою жизнь или за мою душу? 26. 10. 1941 г. Машенька, родная, как ты? Я в порядке. Цел и невредим. Мне повезло. Мы освободили от фашистов целый посёлок. Многие товарищи не смогли это увидеть. Господи, Маша, я никогда не смогу убить человека. Я всё понимаю, я знаю, кто наш враг. И я готов защищать своих товарищей. Но когда наставляю дуло автомата на человека, замираю. Невидимая сила не даёт мне спустить курок. Мне и правда повезло, что я протянул столько. Порой я думаю, что за моей спиной Бог и он бережёт меня до поры до времени. Ты подумаешь, что я — трус. Я и сам о себе так думаю. Миха знает об этом «предательстве». Я вижу это по его взгляду. Он молчит, но его молчание оглушает. В тот день, когда мы копали могилы, чтобы похоронить товарищей, шёл дождь. Пётр бросил передо мной лопату и сплюнул: — Если бы ты был мужчиной, ям было бы меньше. Он сказал это с такой злостью и презрением, что те, кто были с нами рядом невольно обернулись. — Нечего сказать? – спросил он, сжимая кулаки. Я смотрел ему в глаза, понимая, что он скорбит. Все мы скорбели по-своему. Война затуманивала наш разум и пробуждала в нас дикий, животный страх. — Нечего, — ответил ему я и продолжил копать. Пётр что-то выкрикнул и через мгновение я ощутил резкую боль в челюсти от его удара. Мы упали в яму, которую сами же копали, и стали безжалостно друг друга избивать. Грязь смешивалась с кровью и дождём. Я до сих пор ощущаю этот вкус во рту. Нас четверо разнимали и оттаскивали друг от друга. — Лучше бы ты вчера так дрался, чёртов трус! – выкрикивал Пётр. — Угомонись, Петро, — Миха оттолкнул его, предупреждающе выставив руку. Мы тяжело дышали и смотрели друг на друга. Дождь усиливался. Челюсть и висок пульсировали, и я чувствовал, как что-то тёплое стекает по щеке. — Вам нечего бояться немецких солдат, — сказал Миха, — Вы сами поубиваете друг друга, к чёртовой матери! Пётр и ещё несколько ребят ушли, а Миха повернулся ко мне и сказал: — Ты мой друг, но в следующий раз, если мы окажемся бок о бок перед противником, а ты снова будешь палить по проклятым веткам… Клянусь, я сам тебя пристрелю. Он сказал это спокойно. И я поверил ему. 04.11.1941 г. Машка, Машенька… Мне сегодня снился сон. Такой чудесный сон, Маша… Мне снился наш будущий дом, о котором мы с тобой мечтали, помнишь? Мне снились наши дети. Уверен, у нас будет много детей. Ты как-то сказала, что хочешь большую семью. Я помню, как улыбнулся, но ничего тебе не ответил. Тогда, учёба подходила к концу, я думал лишь о предстоящей работе, о том, сколько всего мы с тобой ещё не видели и сколько всего нам предстоит сделать. Машенька, какой же я дурак. Как я жалею, что не взял тебя тогда за руку и не сказал, как сильно я тебя люблю и как сильно я хочу создать с тобой большую семью. Теперь, лёжа в сырых, холодных окопах, я ночами мечтаю о нашем тёплом и уютном доме, о наших детях, о большой библиотеке и о тебе. Возможно, ты расстроишься, но я стал забывать твой голос. Вокруг так много голосов, криков и выстрелов. И среди них нет места твоему голосу. Я помню, как ты мне пела раньше. Ты любила петь, но так, чтобы никто не слышал. Ты разрешала слушать только мне. Поёшь ли ты кому-нибудь сейчас? Однажды, я проснулся среди ночи и услышал, как Миха рядом горько плачет. Я притих, не в силах пошевелиться. Он долго не мог успокоиться. Ты думаешь, почему я оцепенел и не мог ничего сказать ему, чтобы успокоить? Я рассказывал о нём, но всё же недостаточно, чтобы у тебя сложилось представление, что это за человек. Миха угрюмый и не по годам взрослый парень. Ты подумаешь, что дело в войне, но не только она приложила к этому свою кровавую руку. Миха потерял родителей, когда был совсем маленьким. Его воспитывала старшая сестра. Сестру он обожал. Она обучала его всему, много работала, чтобы он мог спокойно учиться. Через несколько лет сестра заболела скарлатиной. Ты знаешь, что это за гадкая болезнь. Михе пришлось бросить учёбу и пойти работать. Его сестра прожила ещё год, а потом её легкие не выдержали. Она умерла. Так он окончательно осиротел. Когда я смотрю на его лицо, моментами детское, то вижу молодого юношу, а когда смотрю в его глаза… Мне сразу же хочется отвести свои. Слишком много в них боли. В отличии от меня, он всегда собранный и знает, что делать. Иногда резковатый. Очень редко смеётся. Всё держит в себе и тем более, никогда не плачет. Поэтому я не мог набраться храбрости его потревожить. Но мне так хотелось дать ему знать, что я рядом. И так хотелось, чтобы ты ему спела… 23.12.1941 г. Моя Маша, перечитываю твоё последнее письмо и улыбаюсь. Ты придаёшь мне сил. Вчера я с Михой говорил о тебе очень долго. Этот разговор был самым приятным событием за последние несколько недель. Миха раздобыл нам домашнего, креплёного вина. Мы сдали пост и могли немного отдохнуть. Он спросил, ждёт ли меня кто-нибудь дома? Я, с самой счастливой улыбкой, ответил, что меня дома ждёт матушка и ты. Эх, Машук, словами не передать, какая радость меня охватила. Я рассказал ему, как мы с тобой познакомились. Это было на практике в школе, помнишь? Мы учились в пятом классе. В конце августа, когда ещё пахнет летом, нас отправляли собирать виноград. Весь класс жужжал, что к нам пришла новенькая девочка, Маша. Я уже знал, что это за девочка, ведь по счастливой случайности она переехала на мою улицу. Я наблюдал за ней издалека, даже когда она и не подозревала об этом. У неё были длинные, волнистые волосы пшеничного цвета. Они блестели и переливались на солнце. Глаза у неё были голубые, как летнее небо. Я уже тогда понял, что это будет моя Маша. Так и случилось. Миха в этот вечер много улыбался, когда я рассказывал ему о нас с тобой. Он сказал, что мне очень повезло. Так я и не отрицаю. Мне правда повезло, Машук. Я с каждым днём всё больше и больше это осознаю. 19.01.1942 г. Моя душа. Я столько раз пытался написать тебе письмо и рассказать, что произошло, но не мог себя заставить. До того дня я думал, что самое страшное, что могло со мной случиться, так это расстаться с тобой и потерять товарищей. Но эта проклятая война отнимает у меня жизнь, несмотря на то, что я всё ещё дышу. 30 декабря мы освободили целый город. Наши солдаты отважно сражались и сокрушили врага. Нас называли героями, спасителями. Это была первая большая победа, которой мы могли гордиться. У нас было несколько дней, чтобы пополнить запасы, перевести дух и двигаться дальше. После бомбёжки многие выжившие остались без дома, им некуда было поддаться. Их приютили незнакомцы, разделили с ними хлеб и соль. Кто бы мог подумать, что страшное горе так сплачивает людей. Многие солдаты пострадали и многие погибли. Когда мы переносили раненных, нам помогали дети. Маша, как мне жаль, что их воспоминание о детстве будет таким. Голод, холод, кровь и смерть. Страх стал частью жизни каждого. Все к нему привыкли. В ту ночь, я уснул быстро и не видел сны. На утро, по поручению сержанта, несколько отрядов должны были патрулировать окраины города. Было очень холодно. Мы с Михой дошли до замерзшей реки. Только шуршание и скрип снега нарушали тишину. — Что ты будешь делать, когда всё закончится? – вдруг спросил Миха. Он сбросил с плеча винтовку, наклонился, собрал в руки снег и слепил шар. Замахнувшись, он запустил его через реку. — Я буду работать учителем в старших классах, — сказал я, положив своё оружие рядом, — Хочу обучать русскому языку и литературе. А ты? – спросил я и подошел ближе к реке, глубже вдыхая морозный воздух. — Об этом я ещё не думал, но хотел бы увидеть мир, не окрашенный в красный, — ответил он. — Быть тебе путешественником, — усмехнулся я. Воцарилось молчание, а потом я услышал громкий смех Михи. Обернувшись, я увидел, как он лепит большой снежный шар. — Учитель, значит, — задумчиво произнес он, широко улыбаясь, — Тогда постарайся выжить. Мы, словно дети, кидались снегом, убегая друг от друга. Я впервые так много смеялся за последние месяцы. Мы забыли обо всём, просто дурачились, стараясь оттянуть возвращение воспоминаний и всего происходящего. У нас было только сейчас. Сбив меня с ног, Миха скрылся за деревьями. Я с трудом поднялся, стряхивая с одежды налипший слой снега. — Выходи, трус, — смеясь, крикнул я. Но Миха не отозвался. Сначала я подумал, что он заигрался. Ничего страшного, если он побудет обычным подростком ещё пару минут. Но время тянулось и в груди появилось знакомое чувство тревоги. — Миха? – снова позвал я. Ответом послужила тишина. Сердце в груди стало биться чаще, я готов был поклясться, что слышал его стук в ушах. Я всматривался в деревья и отступал назад, к тому месту, где мы оставили винтовки. Подняв свою, услышал треск веток и увидел Миху. Он направлялся ко мне с поднятыми руками. За ним на расстоянии пары метров шел солдат, держа Миху на прицеле. Я перестал дышать. Они оба смотрели на меня, ожидая моей реакции. Солдат стал что-то говорить на своём языке, качнув головой в сторону леса. — Что он говорит? – спросил я, не сводя глаз с вражеского солдата. — Понятия не имею, — сквозь зубы ответил Миха. Крепче сжав рукоятку винтовки, я выставил перед собой руку и сделал шаг вперёд, обращаясь к нему: — Если ты меня хоть немного понимаешь, прошу, давай опустим оружие и поговорим. — Ты остатки мозга потерял? – Миха смотрел на меня тем же взглядом, что и тогда, после драки с Петром, — Он не станет с нами разговаривать, а пристрелит! Солдат прижал дуло винтовки к затылку Михи. Несмотря на сильный мороз, мне стало очень жарко. Одежда висела на мне тяжким грузом, от которого хотелось немедленно избавиться. — Я не собираюсь умирать с дырой в башке, — сказал Миха и выполнил манёвр, выбив винтовку из рук врага. Он бросился в мою сторону и, споткнувшись, упал, перекатившись на спину. Подняв винтовку, солдат наставил её на Миху и снял с предохранителя, готовясь спустить курок. Всё происходило в считанные секунды, но мне казалось, будто целую вечность. Я не помнил себя и то, как выстрелил в него. Один, второй, третий раз. Солдат упал, получив три выстрела в грудь. Миха схватил свою винтовку, подошёл к нему и шумно выдохнул. — Судя по всему, он был один, — сказал он, внимательно оглядываясь, — Надо доложить. Я медленно подошёл к солдату, опустился на колени и попытался прощупать пульс. Ничего. — Спасибо тебе, — обратился ко мне Миха, — Если бы не ты, то скорее всего я был бы уже мёртв. Он взял винтовку солдата, чтобы разобрать и достать патроны и вдруг замер. — Что? – спросил я, глядя на него. Миха молча показал мне ствольную коробку. Пустая. Я перевел взгляд на безжизненное лицо, которое было расслабленным, как если бы человек просто спал. Глубокие морщины разгладились и теперь, солдат выглядел не старше нас. На его правом запястье была красная, дважды обмотанная, грязная нить. Маша, я никогда тебе не говорил, но мне всегда нравилось, когда ты называла меня добрым. В то время я не придавал этому значение. Думал, это просто факт. Но это не так. В моей голове шум, который я ничем не могу заглушить уже несколько недель. Здесь я ни с кем не могу говорить об этом. Даже с Михой. Солдат, которого я лишил жизни, был безоружным и точно не смог бы нам навредить. Но мы этого не знали. Я этого не знал. В тот же вечер, во время ужина, все хлопали меня по плечу. Даже Пётр заговорил со мной. Миха благодарил меня, несмотря на то, что его жизни ничего не угрожало. — Теперь я точно знаю, что могу на тебя положиться, — тихо сказал он, чтобы услышал это только я. К еде я так и не притронулся, просто не мог. Ночь тянулась бесконечно, я лежал и смотрел в потолок, думая о том, мог бы я предотвратить то, что произошло? Я бы отдал жизнь за друга, за товарища. Без раздумий. Но свою. Когда мысли стали настолько тяжёлыми, что стали душить меня, я оделся и вышел на улицу. Луна была такой яркой и так красиво отражалась в снежных сугробах. На минуту я залюбовался этим светом, думая о тебе. О том, как прошёл твой день, как ты там? Ко мне очень тихо и незаметно подошла женщина. Мы молча стояли рядом, каждый думая о своём. — Я тоже по ночам не могу спать, — сказала она, плотнее кутаясь в свою дублёнку. — Но сейчас-то можете, — сказал я, имея ввиду освобождение города. Она лишь усмехнулась и закурила. — Сегодня так и есть, — сказала она, — Но что будет завтра, солдат? Какой у нас срок? — Не могу ответить на этот вопрос, — честно ответил я. — Вот именно, — тихо произнесла она, подняв глаза на небо, — Знаешь, в первые недели оккупации, я думала, что все они – бездушные существа. По большей части так оно и было. — И что изменилось? – спросил я, впервые взглянув на неё. Она была очень красивой. Длинные, черные волосы, собранные на затылке, тонкие черты лица и очень грустные глаза. — Спустя время, когда мы научились жить по новым правилам и не провоцировать никого, — начала она, — Мои дети играли на улице, пока я работала. Я на наблюдала за ними из окна. Не помню, что меня отвлекло, но, когда я снова взглянула в окно, моя дочь держалась за ногу и плакала. Над ней склонился немецкий солдат. Помню, что схватила нож и выбежала на улицу. Я шла к ним, сжимая его в руках. Он заслонял мою дочь своей спиной и тогда, я подумала, что ударить его будет легче простого. Но затем, он обернулся. Оказывается, он обрабатывал рану моей дочери. Во время игры, она упала и счесала колено. Он обработал рану и полез в карман, достав из него несколько кусочков сахара и угостил каждого ребёнка, представляешь? – женщина улыбнулась, — Тогда я поняла, что война не всегда делит людей на плохих и хороших. Она вынуждает людей быть теми, кем они не являются. — Вы правда так думаете? – спросил я. — Да, — она потушила сигарету и глубоко вздохнула, — Я виделась с ним несколько раз. Его звали Бруно Альтман. Мы могли говорить, так как я знаю немецкий. Он немного рассказал о себе. Братьев и сестёр у него не было, рос единственным ребёнком в семье военных. Он не разделял политику своей страны, но и против пойти не мог. Против страны, против семьи. Мне кажется, ему не доставало смелости. Как-то он показал мне красную нить на правом запястье. Её ему дала мать перед тем, как он ушёл. Своего рода обещание не снимать, пока он не вернётся. В моей голове будто что-то лопнуло. Я вспомнил красную нить на правой руке солдата. — Только я не верю в такие приметы, — женщина положила свою ладонь мне на плечо, — Где бы он сейчас не был, надеюсь, он найдёт путь домой. А ты найди свой. Спокойной ночи. Она ушла, а я остался. Бруно Альтман. Так звали первого человека, которого я лишил жизни. «Три попадания в мишень. Неплохо, рядовой» — сказал сержант во время обучения. «Три попадания в мишень…» В тот день я смеялся как никогда за последние месяцы. И плакал тоже. 1943 г. Здравствуй, Маша. Пишет тебе Миха. Прости, что долго. Не мог найти адрес. По правде, я не знаю, что можно написать и как можно утешить. Ты потеряла любимого. Я потерял друга. Могу сказать только одно: если выживу, ты всегда сможешь на меня положиться. Некоторые солдаты считали его трусом. Некоторые думали, что он считал себя лучше других. Мне стыдно признаваться, но первое время и я так думал. Только я ошибался. Это был самый храбрый человек, которого я знал. Он принял решение отдать свою жизнь, чтобы спасти свою команду. Ни на секунду он не усомнился в своём решении. О чём мы думаем в последние минуты нашей жизни? О самом главном. Я уверен, что он думал о тебе. В его вещах я нашёл письмо, которое он не успел отправить. Я приложу его к своему. Я хочу передать тебе слова, которые сказал бы он. Береги себя. И будь счастлива. «Моя Маша, я вторую ночь подряд не могу уснуть. Тревожно на душе. Завтра мы отправляемся в путь через горный перевал. Ты всегда хотела жить в горах. Когда всё закончится, мы уедем с тобой жить на Кавказ. Вчера я нашел подснежники. Никогда раньше не замечал, какие они красивые. Кто знает, может быть это знак и всё скоро закончится? Последние несколько дней, мне мерещится твой голос. Я снова отчетливо его слышу. Он успокаивает меня и вселяет надежду в сердце. Впереди долгая дорога, но она будет лёгкой, если я буду слышать твой голос. Спой мне завтра, родная. Спой мне».