Иллюзия

Какаши знает, что это иллюзия. На первый взгляд различий нет почти никаких – ни в ощущениях, ни в восприятии. Он видит точную картинку, слышит четкий звук – его сознание, под руководством Мадары Учиха, становится прекрасным режиссером, возвращая алому небу привычно голубой оттенок. Выжженная земля под ногами зеленеет, а легкие, заполненные за дни жестоких сражений пеплом и сажей, вдыхают чистый лесной воздух. Он закрывает глаза на поле брани, чтобы открыть их через секунду на поле самом обычном. Весна. Над головой раскидывается мощной кроной и извилистыми ветками старая вишня; он неспешно приподнимается, почесывая голову. Прикидывает на секунду, что же может быть его сокровенным желанием, неисполнимой мечтой – прикидывает, сразу выбрасывая из головы: наверняка что-то до одури банальное, вроде живого отца, Четвертого, кучи людей, что он похоронил за свою короткую жизнь; наверное, еще и оболтусы из седьмой команды, донельзя счастливые, здоровые и как всегда громкие. Но никого нет. Какаши встает окончательно, озираясь по сторонам – это не Коноха, но вроде бы ее окрестности. Высокая трава доходит ему почти до пояса, когда он начинает пробираться вперед; место, где он очнулся, оказывается чем-то вроде небольшого ущелья – разбирающийся в географии родного края Хатаке примерно прикидывает в какой стороне должно быть селение. Копирующий ниндзя видит горный хребет вдалеке, слышит шум ручья где-то поблизости, однако больше ничего. Никого. Он идет. Какаши знает, что это иллюзия. Быстро, по памяти, выбирается сначала из ущелья, а потом и из леса, что окружает родную деревню. До ворот бежать минут сорок, когда он поднимает голову к солнцу, однако совсем не хочет торопиться – ему с раннего детства надо было куда-то идти, спешить, тренироваться, бежать; время у шиноби самый ценный ресурс, иногда доля секунды способна решить исход многодневного сражения. Мгновения решают вашу судьбу, нельзя терять ни единого – говорят ему в Академии, учит его отец, вспышкой перед глазами проносится Желтая Молния. Именно поэтому его так бесил Обито – нет, на самом деле причин недолюбливать этого смехотворного идиота всегда было хоть отбавляй, однако только его излюбленная манера везде заявляться запыхавшимся и опоздавшим люто его раздражала. Какаши – всегда вовремя и точно. Обито – хорошо, если есть. Но его нет. Это не сколько пугает, сколько забавляет легендарного ниндзя – он то думал, в его мечтах этот орущий балбес, родной и теплый, на пару с Рин, не умирающей от его руки каждую ночь, свалится с неба едва ли ни через пару секунд после его пробуждения. Он задумывается, сколько этим Обито и Рин должно быть лет – нарисует ли его подсознание их взрослыми шиноби или оставит в нежно-подростковом возрасте, когда его и без того покрытая паутиной трещин жизнь, надломилась окончательно? В лесу поют птицы, он видит пару зверушек, снующих туда-сюда, однако ни единого человека не встречает. Главные ворота деревни встречают его праздным молчанием: в Конохе, обычно шумной и пышущей жизнью, стоит гробовая тишина. Брови удивленно ползут вверх. Неужели ему настолько все осточертело, что самым заветным желанием его подсознания оказалось отсутствие вообще кого-либо? Ни давно почивших, ни ныне здравствующих? Какаши знает, что это иллюзия – он надеялся ждал застать тут всех, кого потерял и тех, кого обрел. Листья кружат на ветру, когда он доходит до своей квартиры, поворачивает ключ в замке, и, неожиданно замирает, когда до ноздрей доносится аромат чего-то вкусного. Хатаке аккуратно проскальзывает на кухню, и еще больше удивляется, заметив наглеца, шинкующего салат и напевающего незатейливую мелодию. – Кушина-сан? Она весело оборачивается, не постаревшая ни на день, и улыбается ему тепло-тепло, почти так же, как солнце на улице. Ему, обычно хладнокровному и собранному, хочется улыбнуться в ответ – в голову почему-то прокрадывается мысль, что улыбку Наруто перенял у матери. – А, Какаши-кун! С возвращением! – она наливает суп в тарелку, доставая приборы. – Мой скорее руки, и давай за стол! Она силой усаживает его за стол после ванны, словно маленького мальчика, ставит перед ним еду, и, донельзя довольная собой, садится напротив. Хатаке чувствует себя так, как не чувствовал уже много лет – примерно с тех самых пор, как ее кроваво-красные волосы исчезли под землей – опускает маску и черпает ложкой суп. Какаши знает, что это иллюзия – но получается все равно вкусно, почти точно так же, как у настоящей Узумаки. Он жует и жует, пока жена сенсея любопытно смотрит на него, а потом все же задает мучающий его вопрос. – Кушина-сан… А где все? Удивление ласковыми нитями скользит в ее голосе. – Как где? – спрашивает она. – Здесь. Мужчина давит понятливое «ааа», не понимая при этом вообще ничего. Где здесь? Он в этом… мире (?) уже несколько часов, и пока кровавая Хабанеро первая и единственная, кого он встретил. – А где именно? – предпринимает он вторую попытку, на что девушка хмурится, пуская по спине великого шиноби легкий холодок. Злить женщину, в свои не лучшие годы покалечившую добрую половину выпуска, никогда не казалось ему хорошей идеей – он хмуро зачерпывает бульон ложкой, отправляя ее в рот. – С тобой. Легко и просто. Какаши знает, что все это – ложь, смонтированная его болью, отчаянием, потерями. Следуя логике гендзюцу, что погрузило его сюда, тут должны быть все его нереализованные мечты. У Какаши никогда не было мечт, только цели и миссии, которые достигались легко и просто, как слова из уст Кушины; как задачи и роли, которые стоили Хатаке надежд и счастья. Он верил в семью, и потерял отца; поверил в систему, чтобы похоронить друзей. Он терял и находил, обретал и утрачивал, когда лица его близких и родных тонули в крови, исчезали под землей, сгорали в огне. Этот мир должен быть его утопическим раем, местом, где сбываются его заветные мечты – больше никого не потерять – тогда почему здесь нет ничего? Только лишь стены, ради которых они все умерли. Только лишь он, из-за которого они все умерли. И Узумаки Кушина, на которую он поднимает взгляд. – Они всегда были с тобой, – неожиданно мягко говорит она, вставая из-за стола. – Люди, которые по-настоящему любят нас, никогда не уходят навсегда, ты ведь знаешь? Она подходит ближе, касаясь теплыми ладонями его лица, закрывая ему глаза – он слышит только ее голос, и, вопреки привычке ниндзя всегда быть настороже, расслабляется, утыкаясь лицом ей в живот. Над головой мягким шепотом раздается «все позади», и ему хочется ей верить. Кушина-сан, взбалмошная и громкая, добрая и заботливая, всегда имела прочную ассоциацию у него с семьей. Видимо поэтому, встретить его тут пришла именно она. – Ты не виноват, Какаши-кун, ты сделал все, что смог. Сердце в груди пропускает удар. Хатаке открывает глаза. Улица за открытым окном наполняется звуками – голосами, смехом, жизнью. Он слышит мягкие шаги, бег, а затем дверь почти срывается с петель. Кушина хмурится. – Где вы все были, я же просила не опаздывать к обеду! Какаши знает, что это не иллюзия.