Зачем танцевать

«Такого, как в кино показывают: что поклонники встречают с цветами, хлопают — такого у нас нет. За границей говоришь: «Я артист балета!», и люди говорят: «Вау!». Здесь говоришь: «Я артист балета!» — и слышишь: «Что?». Не уважают». «Но ведь на сцену цветы выносят?» «Ну, это мама, родственники. Даже если в последние минуты спектакля забежали, всё равно восхищаются и несут цветы. Поддержка приятна, конечно, но это поддержка меня как человека, а не как танцора, а это не то. Но даже так я стараюсь выкладываться на все сто, потому что времени у нас и так немного: двадцать лет — и пенсия. Я стараюсь не думать, что у нас пол очень плохой, не балетный, амортизации нет, линолеум порванный. Линолеум кухонный вообще-то, не балетный даже. В зале холодно, не говоря уже о том, что в раздевалке, что в душе. Не знаю… Это все убивает. Только благодаря моему отношению к этой моей любимой профессии я начинаю забывать эти детали». Вот я сижу в гримерке. После очередного интервью, которое, наверное, самое правдивое из всех, что я давал. Обычно спрашивают, как спектакль, как сам после сцены, и ты, натянув улыбку, радостно восклицаешь: «Великолепно! Лучше всех!». А сам молишься, лишь бы скорее всё закончилось, лишь бы домой, снять узкий костюм, смыть макияж и сесть, лечь, просто отдохнуть, наконец. Потому что завтра с утра снова на сцену. В гримёрке тоже холодно. Пальцы уже почти не чувствуются — замёрз ещё на сцене, тоненький костюм не спасает совсем. Даже когда переоденусь, не согреюсь: куртка тоже тоненькая, с дырками уже, по-моему. А на новую денег нет. И так в долг живу. Потому что зарплата? Нет, не слышали. И может, всё? Может, просвета нет? И ничего не предвещает его? И вдруг раздаётся стук. В гримёрку заглядывает администратор, я уже напрягся: что не так сделал, вроде всё хорошо выполнил? А за ним девочка. Маленькая-маленькая, почему она без родителей, непонятно. Лохматая, волосы рыжие-прерыжие, во все стороны торчат. Веснушки на носу. И глаза огромные и словно золотом сияют. А в руках у неё цветок, большой, кажется, что даже больше неё самой — подсолнух. Где только его нашла? — Вот она хочет подарить Вам цветок, — говорит администратор, и девочка робко делает шаг ко мне. Я сполз со стула, сел перед ней на колени. Девочка улыбнулась и протянула цветок, краснея. — Спасибо, — если бы я не сидел прямо перед её лицом, то не услышал бы, так тихо она это произнесла. Стесняется. — Тебе спасибо, дорогая, — ласково отозвался я и потрепал её по макушке. Только когда дверь закрылась, я понял, что улыбаюсь и боль в щеках не очень-то меня беспокоит. «Иногда бывают такие волшебные моменты, как в кино, когда понимаешь, что да. Вот оно, мое дело. И оно кому-то, да нужно. Пусть я не всегда это вижу, но я чувствую, что вот это всё я делаю не зря, что кому-то там, в зале, пусть даже очень маленькому и одному, это нужно». «И Вы готовы работать даже ради одного человека?» «Да. Ведь он хочет меня видеть. Если даже один человек ждёт меня на сцене, я буду продолжать. Благодаря таким людям понимаешь, что да, это твой выбор, и он правильный, чтобы там ни говорили и что бы ты порой не чувствовал. И ты готов следовать ему дальше, несмотря ни на что».