О приталенном пальто и воробьях

Еще с самой первой встречи Ноя мучил один невыносимо важный вопрос. Каждый раз он задавался им, когда смотрел на Ванитаса, хотя тот, кажется, даже не обращал внимания на мучившую Ноя тему. В основном потому, что таким мелочам он, конечно же, внимания никакого не придавал. — Ванитас! Могу ли я задать тебе вопрос? — взлохмаченный, в одной лишь нижней рубахе, он решил задать свой вопрос прямо перед тем, как они лягут спать. — Quoi? — Ванитас равнодушен к пылкости Ноя, но все же на мгновение замер над своим пальто, которое он старательно складывал на стуле. — Что такое? — У тебя же достаточно денег, верно? Почему ты не пошьешь себе пальто по фигуре? Вопрос — неправильный ключ, сломавший замочную скважину в груди Ванитаса. Вопрос, на который изначально нет ответа. — Ведь ты достаточно красивый, стройный молодой человек, не элегантнее ли на тебе было приталенное пальто? Мне кажется, тебе бы подош- — Не твоё дело. Ванитас — дикая кошка, вздыбившая черный хвост. Вмиг взъерепенившийся, взвившийся черно-голубым костром в спокойной ночи, Ванитас — обида, отразившаяся от фиалковых зрачков Ноя. Ной обнимает подушку, смотрит на искры недоуменно, не понимает. Он же, кажется, наоборот подчеркнул его красоту, разве нет? Когда Ной в лепестках весенних цветов целовал Луи и Доми, мурлыча, какие они у него красивые и прекрасные, они всегда краснели и смущались. Максимум — Луи мог так заалеть ушками, что несильно бил Ноя по плечу и пищал, чтоб он не болтал чепухи. Но Ванитас? Ванитас в ярости. — Я посплю на крыше, — фыркнул Ванитас, схватив свой черный огромный плащ и направившись к двери. — В следующий раз думай, что говоришь. Ной хочет последовать за ним, извиниться, но Ванитас непреклонен и слушать никого явно не желает. Когда он злится, он всегда забирается на высоту, где нет никого, кроме бьющихся под крышами летучих мышей. Где нет ни людей, ни вампиров, ни аристократии, ни проклятых, ни палачей, ни любви, ни забот. Однажды Ной попытался разделить с ним эту любовь к парижским крышам, но очень быстро соскучился, глядя на затухающие городские огоньки и растворяясь в лунной темноте. И любопытно поглядывая на Ванитаса, спрятавшегося в своем безразмерном пальто от холодного ветра, Ной все гадал: что в высоких местах такого особенного? Крыши как крыши, холодные, жесткие, опасные. С них даже толком не видно ничего — с такой высоты все люди и кошки кажутся слишком маленькими, незначительными. Ной вздохнул. От того, что он сверлил пустую кровать Ванитаса взглядом, их вспыхнувшая проблема явно не решится, а сам Ванитас на примирение никогда не пойдёт. Архивист соврет, если скажет, что от детских выходок Ванитаса у него не болит голова. Ванитас строптивый, вспыльчивый, острый на язык и до того обидчивый, что иногда Ною аж зубы сводит. Остаётся лишь идти извиняться. А по пути нужно десять раз напомнить себе о том, что с Ванитасом нужно быть осторожнее, как с диким зверьком, шипящим на всех вокруг. С Ванитасом нельзя грубо. С ним нужно как с обидчивой кошкой, подставившей мягкий живот — гладить нежно, не претендуя ни на задние лапки, ни на шейку, ни на бока, а иначе — рука несчастного Ноя будет изодрана вклочья. Несмотря на свой крайне скудный жизненный опыт, Ной уже потихоньку начинал понимать Ванитаса, понимать его обиды и желания. Да и чего юлить — с кошками он тоже отлично ладил… На ночных крышах все также холодно, не спасет даже прихваченное с кровати одеяло для себя и Ванитаса. Ветер крыльями бьет по скулам, выхолаживает покрывшуюся мурашками кожу. Скрип старой двери, ведущей на крыши, затерялся где-то в ночи, а потому Ванитас, слившийся с чёрным небом, даже не обернулся. Ной огорчённо вздохнул, оставаясь поодаль и вглядываясь в ночную тьму. Не очень ему нравилось то, что Ванитас в такую погоду самовольно сидел на крыше, бесконечно кому-то что-то доказывая. Холодно. Даже сквозь два слоя одеял и вампирскую кровь, Ной весь дрожит, выпуская изо рта облачка туманного пара. Осень уже вьется у пяток, поэтому в воздухе чувствуется лёгкий морозец, пробирающий до самых костей и вынуждающий онемевшие кончики пальцев слегка подрагивать Ванитас же, даже если и замерзнет до инеевых ресниц, все равно не покажет и будет только нос воротить. Он сидит, притянув к себе колени, и хохлится в огромном пальто, словно маленький обиженный воробей. Пушит свои чёрные перья, ерошится весь в попытке согреться и придать своей крохотной фигуре ещё больше объёма. Ной тихо замер. Вглядываясь в эту картину, подсвеченную хрустальным мерцанием звезд, Ной вдруг почувствовал, как в его груди растекается странное, но отчего-то приятное, знакомое тепло. Такое же тепло, какое он почувствовал, когда находил Луи в обиде под кроной деревьев. Такого же гордого воробья, пушившего перья в попытке показать, что он уже взрослый, что ему совсем не обидно от того, что Доми с Ноем съели весь пирог и ничего ему не оставили. Просто маленький человек, отчаянно пытающийся показаться чуть более внушительным и грозным, чем он есть на самом деле. От чужой тихой усмешки, скользнувшей по мягким губам, Ванитас весь сжался под складками своего плаща. Окинул Ноя обиженным, недовольным, воробьиным взглядом и фыркнул: — Чего надо? Не выспишься, если будешь шляться где попало, — нарочито саркастичный, нарочито задиристый, Ванитас как никогда в своем репертуаре. Вот только с кем поведёшься… Именно с этими мыслями Ной, накинув поверх плаща Ванитаса пуховое одеяло, в свое закутался сам и плюхнулся рядышком, прижимаясь к воробьиному боку. — А знаешь, — Ной мягкий, тёплый, улыбчивый. — Я, кажется, начинаю понимать. — Что понимать? — ядовито прошипел Ванитас. — Что так… гораздо теплее. Ванитас строптиво отвернулся, но по острым коленкам, что ранее были крепко прижаты к груди и теперь же чуть расслабились, Ной понял, что это — пустое. Оглянувшись, Ной только мягко, чуть виновато улыбнулся. — А мне и не холодно… — То-то аж нос покраснел, — усмехнулся Ной, перекинув один из краёв своего одеяла на Ванитаса, чтоб тот быстрее согрелся. — Все хорошо, тепла хватит двоим. Ненавязчивый, не пытающийся упрекнуть Ванитаса в слабости и подчеркнуть его тонкое, хрупкое тело, без лишних слов пытающийся согреть, но не потому, что Ванитас не может согреться сам, а потому, что Ною не жалко поделиться и своим одеялом… Именно такой Ной способен подружиться с самой упрямой кошкой. Единственная наглость, которую Ной себе позволил — это невинная забывчивость, из-за которой он так и не убрал свою руку с плеча Ванитаса. Своему разуму он внушал, что так придерживает сползающее одеяло, а сердцу… А сердце он не слушал. У сердца зачастую слишком много вопросов, на которые не следует отвечать. Ванитас не ворчит, потому что и вправду замёрз — язык едва ли может повернуться. Все потому, что не выносит никаких разговоров о своем внешнем виде и одежде, для него главное — опрятность, а на все остальное никто не должен обращать внимания. Или Ванитас сам уйдёт, не желая это все выслушивать. Для него, как Ной и думал, этот плащ — все равно что сейчас, в холодную ночь, для них пушистые одеяла. Потому что Ванитас всегда живёт среди морозных осенних ночей. А плащ — всего лишь попытка спрятать своё слабое, хрупкое нутро от сильного холода.