Выстрел

Лопата стучит о камни. Олег знает, что где-то там, за спиной, стоит Серёжа и смотрит на него. В последние дни он сам не свой: злой и жёсткий, всё чаще огрызается или молчит, совсем не такой, как был буквально пару дней назад. Его, олеговы, свитера Серому совсем не идут, но он молчит. Они спешно собираются в Петербург – даже более спешно, чем планировали, Серёжа опять зажёгся каким-то своим гениальным планом, и Волков не станет ему противоречить. В Питере холодно, – тут Разумовскому его свитер правда к лицу, – и Олегу даже кажется по приезде на базу, что у него при дыхании изо рта выходит парок. Странно даже, неужели Серый забыл запрограммировать включение батарей? Ну ничего, он займётся этим сам. Олег готовит ужин, устало моется в душе (вся система умного дома почему-то не приведена в порядок) и идёт спать в свою комнату. С Серёжей они перекидываются парой слов и сухо прощаются на ночь. Что ж, наверное, опять пойдёт сидеть в своём компьютере до утра. Серый совсем не такой, как раньше, он действительно какой-то… серый. Он грубый и жёсткий, носит его вещи и приказывает ему делать все самые мелкие вещи вместо себя (например, настроить камеры и тот же умный дом). Сам он куда-то пропадает целыми днями и даже не делится с другом (товарищем? соучастником?) планами, ради которых они вернулись сюда. Олег ждёт. Олег терпелив. В таком молчании и качании около точки равновесия проходят месяцы. Олег делает мелкие дела по дому, готовит обед и ужин (Серый почему-то мало ест), выполняет поручения Разумовского (вроде "найти одного человечка" или "избить знакомую банду") и пытается восстановить с ним отношения. Притирка вроде бы шла успешно, но что-то (и Волков даже знает, что это) помешало ей продолжиться, и Серёжа опять втиснулся в свою раковину социопата, на сей раз ещё глубже. Через все эти месяцы почти-молчания Разумовский снова начинает с ним говорить. Начинает раздавать натуральные приказы – даже более жёсткие, чем раньше, как Олег замечает запоздало. Поручает ему – ему! – само дело Чумного Доктора, и Олег вынужден перерывать электронные архивы Вместе, компьютеры на базе, флешки Серого, его записи – всю информацию, что имелась в доме, чтобы принять это взвалившееся на него дело. Он здоров как бык, даже после пяти пуль (что сейчас не скажешь о Сером с его одной), умён, знает Разумовского лучше, чем он сам. Он сможет научиться. Он сможет по-настоящему быть, если понадобится. Сергей совсем не щадит его, посылая на задания похуже, чем в горячих точках: Олег всё ещё не может оправиться от стеклянных глаз детей, сгорающих в доме, который он поджёг после убийства их родителей. Он помнит истошные крики людей, выбирающихся из пылающего чрева метротоннеля после взрыва, который он устроил. У него в ушах до сих пор гудит новостная сводка о пожарах в музеях, о подорванном бизнес-центре в самом центре города, об убийствах политиков, врачей, судей, о массовых расстрелах гражданских, которые совершал человек в костюме Чумного Доктора. Серый хищно щурится со своего места – эту привычку он приобрёл в последние дни. Между ними в общем ничего не меняется: Разумовский всё так же раздаёт приказы, а Волков выполняет. Алтан находит базу внезапно: ничто не предвещает такой беды, и Олег даже не успевает подготовиться. Всё, что он может – скрываться в углах многочисленных коридоров и не попадаться на камеры. Пистолет у горла преграждает ему путь. – Где Разумовский? – спокойно спрашивает Алтан, стоя подальше от него в противоположном конце коридора. Олег видит Серёжу только краем глаза – тот выглядывает из-за угла свободного коридора у него по левую сторону и убегает куда-то в мёртвую зону. Об этом Волков, конечно, никому не говорит, но и не видно, будто кто-то его заметил. – Где Разумовский?! – спрашивает Алтан уже жёстче, и Олег слышит, как на пистолетах вокруг, направленных на него, щёлкают предохранители. Он боится пошевелиться. – Веди нас к камерам, – ствол у него под кадыком видимо подталкивает его развернуться, и Волков неохотно разворачивается, поднимая руки вверх и за голову, как заправский заложник, и так же неохотно ведёт их к блоку камер. Ему самому интересно, где Серёжа. Олег не видел его с того самого момента, как Алтан со своими бойцами – особенно с наглым раскрашенным наёмником, с которым они были когда-то товарищами – ворвались сюда. В мёртвой зоне нет камер, нет даже выходов, но он надеется, что Серый со своим гениальным мозгом что-нибудь придумает. Олегу не жалко положить за него жизнь – даже если его пристрелят по ходу дела, если эта временная пауза, пока бо́льшая часть бойцов стекается в одно место, обеспечит Серёже побег, он готов на всё. В блоке темно и душно, около экранов сгрудилось, по ощущениям, где-то двадцать человек. Его заставляют переключать экраны и перематывать плёнки назад. К счастью, ни на одной из камер сейчас Серёжи нет. Странно, но нет его и на записях, сделанных несколько минут назад. Волков надолго задерживается на экране с камерой, которая висела по правую сторону от него, когда его захватили. Перематывает её на две, на пять, на десять минут назад, на все полчаса (он искренне не помнит, сколько они сюда шли), но упорно не видит на ней Разумовского, несмотря на то, что готов был поклясться, что заметил его побег. Бойцы Алтана замечают это и потихоньку выдвигаются в эту зону, вооружённые картой базы (её они, видимо, выкрали непосредственно из комнаты Разумовского). Олег обескуражен, чувствует себя потерявшим контроль над собой и над реальностью. Раскрашенный наёмник, Вадим, остаётся здесь, вальяжно разваливается на стуле, играет с ножом, но Волков не обращает на него внимания, всё, что ему нужно – найти Серёжу. Он уверен, что даже если Вадим попытается доложить своим людям по рации, где находится Разумовский, он его остановит. Но пока его поиски Серого бесплодны. "Комната Разумовского – нет", – трещит доклад из рации цветастого наёмника, и тот коротко отвечает "принял" и снова вальяжно раскидывается на офисном стуле. "Кухня – нет." – "Принял." – "Тренировочный зал, квадрат В2 – нет." – "Принял." – "Серверная – нет." – "Принял." – бойцы поочерёдно называют все помещения базы, и Олег с замиранием сердца ждёт, когда же найдут Серёжу, потому что эти люди наверняка его не убьют, и если он сможет обезоружить Вадима раньше, чем тот сделает что-нибудь с ним, у него ещё будет шанс повлиять на происходящее, но в конце концов… "Принято", – он переключается на другую частоту, – "Алтан, всё чисто. Разумовского здесь нет." Сердце у Олега ухает куда-то в пятки, потому что от этой ситуации он в растерянности даже больше, чем от предыдущей. У него был план на драку, на случай, если бы им угрожала смерть. У него ничего не заготовлено на тот случай, если Разумовского здесь нет в принципе. Как это может быть? Вадим встаёт – слишком быстро для его нынешнего сознания – и нокаутирует его. Когда Волков просыпается, избитый и с явно треснутыми рёбрами, база уже горит. Олег добирается до ближайшего посёлка пешком, через лес, невольно петляя и запутывая следы, и первым делом идёт в сельпо купить себе бутылку воды. Поздно он понимает, что у него нет не то что мелочи – денег в принципе, но это его не останавливает. В конце концов, он хочет пить. Ему нужно что-то полить себе на голову, поверх собственной крови, чтобы волосы так не липли к лицу. Уже вечер, и сельпо почти закрыто, поэтому продавщица шаркает ногами где-то за дверями на склад. При виде Олега она коротко вскрикивает, хватается за сердце (получается ухватиться только за полную грудь под фартуком) и отползает по стеночке назад. Олег хрипит ей: "вода… будет?", на что продавщица только убегает, запинаясь, на склад, и роется в каких-то пакетах, а потом резко останавливается, и Олег слышит звуки набора номера и гудки. Ухх, как же болит голова. Она звонит сначала в милицию (или полицию, как их там сегодня), а потом в скорую, и приносит, вся дрожа от страха, бутылку с водой. Волков открывает её одним поворотом руки, не задумавшись об оплате, и начинает пить, пока продавщица мнётся на месте, а потом, видимо, решает, что дешевле будет ему эту воду простить. Когда голова проясняется, первое, о чём может думать Олег – это Серёжа. То, что его не было на базе, могло означать как то, что он хорошо спрятался где-то снаружи неё, так и то, что бойцы Алтана плохо искали внутри. Оба этих варианта плохи по-своему – что там говорить, оба они ужасны, потому что база горит, а снаружи Серый в одиночку ни за что не выживет. – Олег! – Волков вздрагивает, как от удара плетью: это его, его голос, и он только едва поворачивает голову – да, Серёжа стоит у него за плечом, целый и невредимый, всё в том же чёрном свитере под самое горло, что он носил… да всё это время носил, не снимая, что ли? Как он вообще сюда добрался? – Серый? – Волков старается удержать равновесие. От облегчения ноги подгибаются, а в груди будто не хватает воздуха. Он чувствует, как наворачиваются на глаза слёзы. Серёжа подходит к нему ближе. – Молодой человек… – продавщица несмело прикасается к его плечу, и Олег резко разворачивается. – Молодой человек, с вами всё хорошо? В принципе, по одному его виду заметно, что с ним всё совсем не хорошо, но он на всякий случай переспрашивает: – Да, всё хорошо, а что? – Вы… с кем вы разговариваете? С кем?.. Разве он разговаривает не с… кхм. Подождите. Подождите. В голову Олегу назойливо лезет одна мысль, одна только мысль, которую он старательно заталкивает вглубь себя. Лопата стучит о камни. Он – он хоронит Серого. У них обоих руки по локоть залиты кровью из-за рваного ранения в шею, которое они вдвоём тщетно пытались сдержать. Олег долго обнимает серёжино холодеющее тело, завёрнутое в его пиджак. Серёжа такой хрупкий, такой молодой в его руках. Он не может вот так умереть. Это не должно так заканчиваться. Их жизни только что были на пике – Олег даже смел надеяться, что так будет всегда, что будет ещё лучше – но… Всё это начинается как нельзя более хорошо: они весь вечер разговаривают друг с другом на какие-то отвлечённые, лёгкие темы, он срывает для Серого куш в каждом автомате и на каждом столе, они убегают от мафии – всё это сплошная адреналиновая гонка, Олегу так легко на душе от неё, после этих долгих попыток восстановиться он наконец чувствует себя живым, чувствует, как бурлит и горит в венах кровь. Серый стреляет назад по преследователям, как-то умудряется сделать эту свою "парфянскую стрелу", но… тут что-то идёт не так. Олег не видит и не слышит ещё ничего от Серого, но чувствует чем-то вроде сердца – чувствует приближение чего-то тёмного и неизбежного. Серёжа неуклюже, как-то вперевалку всовывается обратно в машину, и тут Олег видит, что его задержало: Серый удивлённо держит ладонь на шее, над тем местом, из которого, пульсируя, хлещет кровь. Он отнимает руку от шеи и недоумённо смотрит на окрашенные алым пальцы уже мутнеющим, стеклянным взглядом. Волков трезвеет, но не сразу, и несколько секунд смотрит, как по подбородку Серого струйка за струйкой вытекает изо рта кровь, превращаясь в могучий поток. Воротник его пиджака уже запачкан, и капли крови, срывающиеся с губ прямо вниз, расплываются пятнами на рубашке. Олег тормозит как может со своего места, выбегает из машины, только чтобы сразу же сесть обратно, зачем-то обыскивает бардачок, только после чего уже начинает рвать на себе рубашку. Ткань слишком хорошая и долго не поддаётся, но внезапная паника делает его сильным – настолько же, насколько неуверенным. Он дрожащими руками прикладывает ленточки ткани к горлу Серого, пытается наложить что-то, похожее на жгут, как-то закрыть саму рану, но всё уже поздно: Серёжа лежит в кресле водителя бездыханным, мягким, как тряпичная кукла. Олег впервые за все эти годы после детского дома на грани слёз. Он не позволяет себе плакать, пытается бодриться, убеждает себя, что можно ещё что-то предпринять – то ли искусственное дыхание, то ли непрямой массаж сердца, но умом уже понимает, что это конец. Он помнит только то, как под руки вытаскивал Серёжу из машины, как пытался, кажется, довезти или дотащить до больницы, как… все прочие дни для него размыты, он помнит что-то урывками: как он избавился от улик (иронично, – приходит ему в голову, – но сейчас Разумовский умер не только для общественности, но и взаправду), как перекупил билеты на самолёт (две штуки), как они с Серёжей добрались до… С Серёжей? В голове у Олега всё кипит и переливается яркими красками. Взрывы в метро, Алтан, взломы счетов, горящая база, подожжённые музеи – что всё это значило? Он, Олег Волков, делал всё сам? Он не мог делать всё сам, для такого у него просто не хватило бы разума (на этой игре слов он снова чуть приоборачивается, чтобы краем глаза уловить тёмный силуэт), банально не хватило бы мозгов. Ведь так? С другой стороны, это всё как-то не стыкуется: поджоги музеев и бизнес-центров – разве этим стал бы Разумовский, известный ценитель искусства и миллиардер, заработавший на технологиях, заниматься? Взрывы в метро? Серый был известен этим, но в последнее время его кровожадность достигла патологических, звериных каких-то пределов. Волчьих. Початая бутылка воды падает на пол из раскрытой руки. *** Как он добирается обратно до базы, Волков не помнит. Серёжа идёт где-то далеко впереди и ведёт его за собой, ему нужно забрать оттуда нечто очень важное. Вместо большого двухэтажного здания посреди леса тлеют остатки крыши и первого этажа. Олег может поклясться, что видит в треснутом окне, уже внутри, знакомый тёмный силуэт – его чёрный свитер с высоким воротником и рыжие волосы – но тщетно пытается развеять наваждение, растирая рукой глаза. Он входит в остатки здания через сохранившийся чёрный ход, пригибается в полуразрушенном коридоре и идёт в глубь дома, на поиски чего-то (или кого-то), чего он сам не знает. В здании нет электричества, и Олег ориентируется только по лучам света, пробивающимся сквозь дыры в потолке, и светящимся уголькам. Иногда ему попадается догорающая мебель, которую всё ещё лижут языки пламени. – Олег? Олег! – сдавленный серёжин голос слышится ему откуда-то спереди, и Волков в нерешительности останавливается. В действительности ли он – всего лишь плод воспалённого воображения? Да нет, они же разговаривали по вечерам, Серёжа ел его еду, они вместе планировали множество операций… Он буквально не мог бы осуществить и половины того, в чём его сейчас можно обвинить, без помощи Разумовского. Ведь так? – Олег! Ты здесь? – голос слышится откуда-то справа, из соседней комнаты, вход в которую заблокирован потолочными балками, плотно прижавшими дверь. Волков долго раздумывает над тем, чтобы выломать дверь, открывающуюся наружу, плечом, но отказывается от этой идеи: всё тело гудит после избиений, а в лёгких будто не хватает воздуха. В итоге он пытается развести упавшие балки в стороны, чтобы они легли в коридор, и это ему, не без треска сломанных рёбер и боли в простреленной руке, удаётся. В комнате пусто; в дальнем углу осыпалась часть потолка, образуя дыру на верхний этаж, и огонь сверху вниз лижет светлые обои. Слева от входа мрачно стоят остановившиеся антикварные часы, справа – большой диван. Напротив – трюмо с тремя зеркалами. Оно уже частично поглощено жаром, и стёкла идут трещинами, но Олег всё ещё может видеть в них себя. Только себя. Да или нет? – Серёжа? Серёжа! – он осторожно, стараясь не подходить близко к огню и дыму, входит в комнату. Дышать становится всё тяжелее. – Серый! – он проверяет огромный шкаф, – Разумовский, мать твою! – ищет даже под столом. Да или нет? – Олег! – голос звучит из-за спины, и ему кажется, что на самом краю видимости промелькивает сноп рыжих, как огонь, волос. Олег выходит из комнаты обратно в коридор. В лицо пышет жаром, обстановка за те пару минут, что он был внутри, накалилась, и теперь до того тёмный коридор освещается горящими обоями, а впереди светлеют всё увеличивающиеся дырки наружу. С треском крыша проседает, подминая под себя первые этажи. – Олег! – голос Серёжи становится требовательным, и Волков наконец видит его прямо, своими собственными глазами: Разумовский стоит на горе из строительного мусора, образовавшейся при пожаре, и делает призывные жесты руками. ДА или НЕТ? – Я иду! – Волков с трудом пробирается наверх, дышит тяжело и часто. Глаза слезятся от горячего, солёного дыма. На руках и ботинках остаются полосы чёрной сажи. Серёжа, чистый и спокойный, стоит перед ним. – Пошли, – говорит он, и Волков даже порывается схватить его за руку, чтобы тот не убегал далеко, но Разумовский движется почему-то гораздо быстрее и в пару шагов оказывается в коридоре около своего кабинета. Сверху что-то трещит. Олег поднимает голову, рассматривая в бликующем свете потолок, и отходит назад. – Ну же, пойдём, – зовёт его Серёжа, уже стоя перед дверью. С потолка между ними сыплются первые куски штукатурки. Олег делает неуверенный шаг вперёд. У него были все шансы умереть в этом здании раньше – если он их не вытянул, значит, не вытянет и этот. Как только Волков спускается и делает шаг по коридору, сзади него с грохотом падает потолочная балка, сбивая его с равновесия, и Олег падает на живот и сразу же пытается откатиться ближе к стене. Трещина в потолке, уже совсем явная, расширяется и углубляется.

Да-или-нет.

Олег оглядывается – Серёжа всё ещё на месте, стоит у двери, положив ладонь на дверную ручку. Почему он не заходит? Почему ждёт? – Ну же, – почти шипит Разумовский, – пошли. Олег встаёт – под искрящие вспышки огня в соседнем коридоре – и идёт вперёд. Раздаётся жуткий грохот. Последнее, что он видит – то, как Серёжа тянет в его сторону руку.