Обличитель

Приятно было осознавать, что среди русских полицейских он обладал такой репутацией. Стоило Ивану обмолвиться, по какому делу он пришел, как его тут же отвели во внезапно опустевший кабинет обер-полицмейстера и сказали ждать. Он ответил, что у них есть две минуты, и ровно через три его просьбу удовлетворили. Такая исполнительность вероятно была связана с тем, что Иван Дементьев являлся частью высшего органа политического сыска Российской империи. Но он без лишней скромности полагал, что и его личные заслуги могли сыграть здесь роль. — Ну и в какую яму ты забрался на этот раз, мой общественно неподкованный друг? — спросил Иван у человека, которого ввели в кабинет и посадили напротив него. Выглядел тот потрепанно, будто провел в камере неделю, а не одну ночь. Хорошо. Значит, никто еще не подозревал, что они знают друг друга. — В ту, из которой ты меня не вытащишь, — ответил заключенный, когда их оставили одних. Иван заметил, что он искоса осматривал кабинет. Надо же. Тюрьма и правда меняет людей. Алексей Картов, которого он знал, не додумался бы искать пути отхода. Которых все равно не было. Здание полиции конструировали на славу: окна высокие и маленькие, сами кабинеты узкие, двери тяжелые, везде решетки или патрули. Сбежать не удастся. — Так уверен? — наконец поинтересовался Иван. — Сомневаешься в моих способностях? Картов ухмыльнулся. Он всегда был из тех, кто не прочь посмеяться. Такой уж характер. Хотя ему-то с его слабым строением, соломенными лохмами и длинными руками и ногами только бы хохотать. И сочинять. Сам Иван давным-давно понял, что на фоне хилого приятеля он выглядит еще крупнее и солиднее. Темные волосы казались гуще, фигура выразительней. Иван все понял и пользовался. — Ничуть. Но это правда жизни. — Не играй со мной, писака, — предупредил Иван для приличия. Картов на миг весь сжался, будто проверяя угрозу на искренность. А потом продолжил как ни в чем не бывало. — Сам ведь знаешь, я никогда не мог играть так, как ты. Даже словами, а ведь я, как ты выразился, писака. Настолько искажать и менять суть самых обычных и простых фраз. Придавать им эти дикие значения. Нет, мне не дано. — Будешь и дальше в том же духе… — Ты пришел за правдой, — перебил его Картов. — Так? Иван изогнул брови. — Нет, заскучал без тебя. Картов ответил было в том же духе, но осекся, закашлялся и, дергано усмехаясь, поинтересовался: — Неужели? — Что там с правдой? — Ах да, — опомнился Картов. — Правда. Видишь ли, я подозревал о том, что один человек на той площади готовился совершить ошибку. Непоправимую. Я должен был остановить того человека. И я остановил. — Так вот почему ты забрался на крышу бакалейной лавки и начал разбрасывать монеты общей ценностью в, — Иван подсмотрел в бумаги, — десять рублей, которые преждевременно выкрал оттуда же? А затем стал кричать, что… — «Если кому-то нужен знак, вот он». А потом еще что-то про политику, я не особенно вникал, — признался Картов. — Не слишком оригинально, но я спешил, и у меня не было времени придумывать что-то получше. Иван фыркнул, нисколько не тронутый. — Я знаком с твоей биографией, Алексей. У тебя никогда не было времени на что-то получше. Картов засмеялся. — Как похоже на тебя! — с горечью заявил он. Казалось, Картов готов был вцепиться в глотку. — Удивительно. Как же это непереносимо похоже на тебя: не помогать никому и презирать всех, кому таки помогал. Просто какой-то порочный круг твоей жизни. Друг. Что ж, в эту игру могли играть двое. — Насколько я слышал, люди никого не ненавидят с таким пылом, как тех, кто им когда-то помогал. В этом тоже есть что-то порочное. Картов какое-то время с застывшей улыбкой раскачивался на стуле, глядя себе на руки, а потом заявил: — Тебе не в новинку оказывать услуги, Иван, так окажи мне еще одну. По старой дружбе, ну? — И вновь он то смеялся, то смотрел, будто готовился умереть на том же месте, как только скажет все, что хотел. — Обещай, что прежде, чем записывать меня в дом для умалишенных, ты проверишь искренность моих слов. Какую устроишь проверку, мне все равно. Решай сам. Я противиться не стану. Но не поклянешься и больше ничего не узнаешь. «Он похож на фанатика, но это не новость еще с первого курса, и он никогда не предавался революционным идеям. Или религиозным, — рассуждал сам с собой Иван. — И я бы знал, мне бы доложили, если бы его позиция изменилась». — Клянусь, — сказал Иван. — А теперь честно, потому что, видишь ли, я знаю последнюю искреннюю фразу, которую ты произнес, — сказал Картов и ухмыльнулся: — В ней ты хвалился тем, что знаешь мою жизнь, как свои пять пальцев. Иван ответил ухмылкой на ухмылку и встал. — Я загляну завтра. — Нет, ты, пожалуйста, поклянись. — Картов закатил глаза. — И еще пообещай прийти завтра. Ради всего святого, ты вообще говоришь правду? Он поклялся. В конечном итоге. И даже сдержал свое слово, что было совсем необычно. — Ты меня подставляешь, Иван, — поприветствовал его Картов на следующий день на том же месте. Благо, пока император Николай испытывал интерес своего брата и великой бабки к путешествиям по матушке России, а граф Бенкендорф сопровождал его везде и всюду, Иван мог себе позволить некоторые вольности. В их отсутствие кто бы смел ему что сказать? Нет, Третья канцелярия, конечно, не была выше закона. Она скорее сама являлась законом, а так уж вышло, что в Российской империи начали закон уважать и почитать. Поэтому, кроме его непосредственного начальства в лице графа Александра Христофоровича Бенкендорфа и самого государя императора, которые отсутствовали, Ивану не перед кем было отчитываться. А Картов все продолжал: — Как я могу доказать тебе, что вижу правду, если ты сам сегодня от чистого сердца сказал только «доброе утро»? А уже вечер. Может, он и прав, но не нужно обладать особым даром, чтобы узнать эту правду. — Мне страшно представить, чего ты добиваешься, Алексей, но так или иначе тебе не стоило испытывать меня. — Может быть, — отозвался Картов. Он выглядел также беспечно, как и вчера, хотя с ним явно стали обращаться получше. — Но я уже начал, как видишь. А отступать теперь глупо. Ты придумал, на чем поймать меня? «Уж будь спокоен». — Нет, — ответил Иван. — Но мне бы хотелось поговорить о тебе, Алексей. Для начала, конечно же. Потом мы вернемся к всяким проверкам. А пока не расскажешь, когда ты обнаружил в себе эти… способности? И по какой причине никогда не говорил мне о них? Картов пожал плечами. — Как будто тут нужно объяснять. Ты же знаешь, как вашу контору называют в народе. Инквизиторы, страшная полиция. — Картов развел руками. — А я кто, если не ведьма? — Прямо-таки в народе? — уточнил Иван, улыбаясь в кулак. Картов раздраженно щелкнул языком. — Ах да, о чем это я. Если бы в народе знали или хотели бы узнать такие слова, как инквизиция, у вас было бы куда больше работы. — Вдруг он сделал вид, будто что-то резко вспомнил, и с ядовитой иронией поздравил: — Хорошо хоть старообрядцы еще не перевелись, и вам есть на кого охотиться. Для человека, который был настолько далек от религии, насколько мог, Картов иногда проявлял удивительную принципиальность в вопросах веры. — Мы это обсуждали, — заметил Иван. — Явно не достаточно, — огрызнулся Картов. Глаза его загорелись, а пальцами он начал лихорадочно барабанить по столу. — Раскол произошел сто семьдесят восемь лет назад. И не изгибай так брови, ты, может, провел последние пару дней в особняке на берегу, а я провел их в камере, где, чтоб ты знал, нечем особо заняться. И там я окончательно убедился в том, что преследовать людей, который предпочли верить иначе, в той же мере неоправданно сейчас, как и тогда. Хуже того, это… — Что правда? Нет, да, наверное. Иван проговорил это так быстро, что Картов никак не успел бы распознать разницу в произношении. И все же он сказал верный ответ: — Да? Интересно. — Это были варианты ответов на вопрос, помню ли я, как ты вылетел из Университета. Картов быстро опомнился и теперь вовсю наслаждался игрой. — Нет, — сказал он, явно ликуя. — Что нет? — переспросил Иван. — Ты солгал, — объяснил Картов. Иван поджал губы и обронил: — Хорошо. Другой вопрос… — Нет. — Снова. — Постой, но если это были не ответы на вопрос… — Утверждение, — признал Иван. — Я задумал в голове некое утверждение и к нему подобрал три варианта ответа — уже вслух. «Да», «нет» и «наверное» — все равно что «правда», «неправда» и «неизвестно, как все было». — Хм. Умно. — Он бы не смог оскорбить сильнее, даже если б постарался. Но хуже равнодушия не было ничего. — Так что за утверждение? — Тебе не нужно знать. — Признаюсь, меня беспокоит тот факт, что ты сейчас сказал правду. — Иван поднялся, собираясь уходить. — Хей, постой! Ты хотя бы доволен, господин управляющий? Иван ушел, не прощаясь. На третий день он ввел в тот же кабинет человека с улицы, зашел за спину к Картову и хлопнул его по плечам. — Я знаю, что ты его не знаешь. Теперь покажи свое колдовство. Этот человек приехал на заработки из Твери пару дней назад. Картов никогда не был в Твери, а этот человек никогда ее не покидал и здесь никого не знал. Картов точно не смог бы… — «У меня трое детей, господин, и я знаю, что таких, как Вы, стоит бояться». Его последняя искренняя фраза. Думаю, ее можно вырезать из речи, которую Вы готовили… — он оглянулся на Ивана и обращаться стал уже к нему: — Твоей последней искренней фразой было обращение к нему и заявление, что он очень даже прав. — Вот так-на, — ляпнул подопытный. Иван прикрыл глаза. Его губы дрожали усмешкой. — Вон. Сейчас. Когда мужчина вышмыгнул из комнаты, Иван сел на его место и, сложив пальцы в замок перед собой, заговорил: — Через час за тобой придут жандармы. Не сопротивляйся: они отведут тебя ко мне. Катя обо всем позаботится. Понял? Картов поднял глаза. Как поэтично. Сейчас он вероятно понимал больше, чем за всю свою короткую жизнь. И этого все равно было недостаточно. — Понял, Иван, — сказал он на одном дыхании. На самой работе им пришлось столкнуться с некоторыми трудностями на первых порах. Иван знал, какими методами живет и дышит Первая экспедиция Третьей канцелярии. Все знали. В Петербурге тридцатых годов только ленивый не боялся, что на него донесут. Иван ленивым не был. И свое положение портить не собирался. Поэтому он провел целый день, отправляя вежливые письма одним и тяжелые конверты другим. Эффект был ожидаем. Когда он привел Картова на квартиру, все приняли его, как потерянного в младенчестве брата. А вот преступники, если бы они, конечно, хоть о чем-либо могли подозревать, были бы не так рады. Хотя когда они рады? Игнатий Сергиенко — определенно никогда. Этот публицист производил впечатление глыбы льда, на которую одели костюм и сказали презирать все человечество. — Господин управляющий, — сказал он. — Не поймите неправильно, но я так надеялся с Вами сегодня не пересекаться. Он сидел на гостевой стуле в зале допросов и смотрел пустыми глазами на Ивана, который притворялся, что читает доносы. Картов сидел на табуретке в углу и смотрел в спину Сергиенко. — Отчего же? У Вас были какие-то планы? — уточнил Иван, не отрываясь от чтения. — Пока Вы не пригласили, не было, — ледяным тоном поведал Сергиенко. Иван вздохнул, сложил руки на столе и посмотрел на допрашиваемого. — Игнатий Павлович, мы с Вами, если не ошибаюсь, находимся в активнейшей переписке последние несколько месяцев. — Это так. — И вы все упрямитесь, Игнатий Павлович, и не прислушиваетесь к моим советам. Страна еще не готова к тем идеям, которые Вы из раза в раз пытаетесь продвинуть в своих статьях. — Он легонько ударил кулаком по столу. — Не готова. Сергиенко кашлянул. — Посмею не согласиться. Страна велика. Кто-то уже готов, и им мои статьи приходятся как нельзя кстати. — Вы либерал, — сказал Иван, с любопытством ожидая реакции. — Всего лишь западник. Европа чрезвычайно интересна. Не согласны? — Едва ли. — А теперь пора было начинать. — Участвовали Вы, Игнатий Павлович, когда-либо или участвуете теперь в каких-либо организациях, созданных с намерением свергнуть нынешнюю власть? Сергиенко и бровью не дернул. — Я прошу прощения? — Вы лучше ответьте, — порекомендовал Иван без намека на враждебность. — Нет, — процедил Сергиенко. Иван бросил взгляд на Картова. Тот покачал головой. — Отлично. — Иван улыбнулся Сергиенко и, вставая, протянул ему руку. — Благодарю за сотрудничество, Игнатий Павлович. Всего доброго. — До свидания. Он ушел, так и не пожав руки. — Что с ним будет? — спросил Картов, закрывая дверь за Сергиенко, и сам же себе ответил: — Ничего хорошего, я полагаю? Иван, которому уже порядком надоели нотации, поинтересовался: — Ты и будущее видишь? Картов дернул плечом. — Наслышан о твоем роде деятельности. Иван хохотнул. — И все равно его выбрал? А притворялся святошей. Картов, пылая праведным непониманием, подошел вплотную и спросил: — Что ты имеешь в виду? — Когда ты вынуждал меня поверить, что ты и правда колдун, — начал Иван издалека. — Хочешь сказать, что не знал, к чему это приведет? А та записка. Ты просил меня прийти прямо перед тем, как решил устроить саботаж на площади. Скажешь, нет? Поверь, Алексей, твоя работа здесь на твоей совести. А теперь займи свое место. Мы еще не закончили, и я хочу, чтобы ты присутствовал, пока я поболтаю с парой других «вредных» личностей. — Так сам император обозначил людей, которым не стоило появляться на улицах и, тем более, в домах России. — Твоя помощь, друг, неоценима. Домочадцам потребовалась пара дней, чтобы привыкнуть к новому образу жизни. Алексей и раньше частенько захаживал к ним, а Катя была умной женщиной: она не влезала в их дела и детей не пускала. А в их новом двухэтажном особняке на Садовой надо было постараться, чтобы пересечься. Каждый день, прежде, чем приступать к работе, они вдвоем пытались выяснить, какие существовали ограничения у их силы и как ее можно было преумножить. В лучших традициях европейских мыслителей они сидели в библиотеке у камина, лениво передвигали шахматные фигуры и кричали друг на друга, пока не приходили слуги и не докладывали, что завтрак готов и их все ждут. — Каковы успехи? — поинтересовалась как-то Катя, когда они зашли в гостевую. Она не улыбалась. И ее это совершенно не портило: что ее могло испортить? Темноволосая, чернобровая и белокожая, она сияла и гасила других своей торжественной красотой.  — Или вы двое снова разбудили нас всех ради своих прихотей? — Прошу простить, Катерина Петровна, — сдержанно поклонился Картов, пока Иван целовал жену в щеку и садился во главе стола. — Извини, дорогая, — сказал он как бы между прочим. Катя кивнула, говоря, что услышала. Некоторое время все завтракали в тишине. — Что там с нашей неутомимой графиней Трубецкой? — Прекрасно, как она сама утверждает, — сказала Катя, но тут же обратила внимание на их дочь, которая игралась с едой: — Не озорничай, Настя, ты заляпаешь платье. — Она снова повернулась к Ивану. — Я должна встретиться с ней сегодня на вечере у Самойловых. — Который раз на этой неделе? — нахмурился Иван. Катя положила вилку на стол, вытерла рот салфеткой, посмотрела на него и быстро кивнула. — Третий. И поговаривают, — закончила она легко, — будто по-настоящему эти собрания начинаются лишь с моим уходом. — Как интересно, Катя, — поблагодарил Иван. — Да, — вмешался Картов. Он сидел с противоположного краю и, как заметил Иван, сжимал вилку и нож так сильно, что мог бы порезаться, бедняга. — Большое спасибо. Что поделилась. Катя прищурилась, но удержала язык за зубами и очень спокойно продолжила завтракать. Все последовали ее примеру. Ивану потребовалось полдня, чтобы выяснить, в чем там было дело. И, говоря честно, он не ожидал от них ничего другого. — О чем Вы думали? — шипела Катя на их общего друга, пока Иван, как и подобает человеку его положения, подслушивал за стенкой вместе с их семилетним сыном и преспокойно курил папиросу. — Я думал о том, как Вы решаете, кого сдать Ивану, а кого нет, — раздухарился Картов. Ох уж эта его привычка всех осуждать… Катя не оценит. — Вы прекрасно знаете, как. Я решаю по тем же принципам, что и Вы. Что и мой муж. Спасаю тех, кто мне нужны, а остальных отдаю под раздачу. Только я не осуждаю тех, кто занимается тем же. — Вот и сама осуждает только что, — шепнул Иван на ухо сыну и подмигнул. Тот хмуро и внимательно продолжал слушать. — И почему же я попал в такое положение, а, Катерина Петровна? — возмущался тем временем Картов. Его голос срывался, как у мальчишки. — Не припоминаете? — Потому что повели себя как дурак, а это наказуемо. Перерыв. Иван решил провести время, рассматривая обложки книг. Их, к счастью, было немало. — То есть Вы понимаете, что если бы Вы сами исполнили задуманное, тоже были бы последствия? — в конце концов созрел Картов. — Считаете, они меня волнуют? — Иван почти представил, как, говоря это, она вздернула подбородок. — Я настолько устала от этого дома, общества, от этой жизни, что готова на все. Вы слышите? А Вы, Вы устроили из моей попытки комедию. — Теперь иди, мальчик, иди, — подтолкнул сына Иван без прежнего легкомыслия. Неохотно и все же еще хмурясь, ребенок подчинился. — Вы собирались совершить какое-то сумасшествие, Катерина Петровна. Простите меня за мои дерзкие речи, но это правда. И Вы не думали о Ваших детях, о муже, о себе. Но теперь я вижу, как Вы торгуетесь с Вашим мужем, как передаете ему невинных, и не понимаю, как Вы и та женщина можете быть одним целым. — Так я Вам объясню. Там, на площади, я собиралась впервые в своей жизни заговорить. Я хотела сказать всем тем людям, что моя жизнь кончена и пуста. Я хотела донести, кто-то должен изменить все, и кажется, это придется сделать им же самим. Я хотела сказать, что правительство продажно, а царь наивен, чиновники хуже крыс, и люди умирают и страдают за то, что делают что-то с этим, и это неправильно. Так не должно быть. Я хотела еще что-то сказать, но я не помню, что именно. В основном я набиралась храбрости. А Вы со своим проклятым даром… остановили меня. — Спас Вас. — Погубили. Вы меня погубили. Вы губитель, Вы знали? И самый настоящий злой колдун. Я Вас ненавижу. — Я Вас тоже. Простите. Иван почти видел сквозь стену, как она отвернулась, почти ушла и сказала, точно одолжение сделала: — И Вы меня тоже, пожалуйста, простите. Следующий день преподнес им одного из самых любимых преступников, которые встречались Ивану. Уж насколько он ненавидел бюрократию, но когда кто-либо из чиновников, особенно высших, попадался к нему — это Иван любил. Увидев, вероятно, как Иван просветлел лицом, Картов спросил: — И кто же следующий? — Ты мне не понадобишься с ним. Он виновен, тут не может быть никаких сомнений. Иди. Картов перехватил его руку, когда он собирался уходить. — Но что если ты ошибаешься? — Я не ошибаюсь. — А что?.. Иван не дал ему говорить. — Поверь мне, честь этого человека ты бы не захотел защищать, если б знал его, как я. Продажный и мерзкий чиновник, ворует все, что видит, а глаз у него острей, чем у твоего сокола. У меня есть все доказательства. Иди домой, Алексей. Иван начинал уставать от сомнений, которые испытывали люди прежде, чем ему подчиниться. «Продажный чиновник» встретил его в кабинете застенчивыми склизкими улыбками. — Добрый день, Игорь Анатольевич, — улыбнулся Иван и закрыл за собой дверь. — Здравствуйте, здравствуйте, — заторопился гость, тряся ему руку изо всех сил. — Как, простите, я могу обращаться? — Иван Александрович. — Очень, очень приятно. Скажите, почему Вы меня вызвали? У меня неприятности? Пожалейте старика, очень, очень Вас прошу. Иван оставался непоколебим. Обойдя стол по кругу, он сел, и теперь снизу вверх смотрел на своего посетителя. — Может, есть, а может и не будет. Все зависит от Вас, Игорь Анатольевич. Тот так и сел со знающей масляной улыбкой. — Если от меня, то я, конечно же, с радостью… — Чудесно. Некоторые из них любили актерствовать. Иван разделял эту любовь. «И зачем вообще знать, кто говорит правду, если толк только в тех, кто лжет?» В тот день он пришел домой куда позже обычного. Катя заметила, но когда он сообщил ей, в чем дело, слишком все поняла. — Алексей Алексеевич хотел поговорить с тобой, — сказала она прежде, чем выйти из комнаты. — Я пришлю его тебе. Если приглядеться, казалось, что Картов не спал с тех пор, как поселился здесь. Он осунулся, не шутил, а только хмурился и тихо ненавидел себя. — Иван, — сказал он и буквально упал в кресло у того самого камина. Иван не двинулся со своего места у окна. Темные шторы были полузадернуты. На улице наступала ночь, высыпали звезды. Кое-где еще шумели запоздавшие экипажи. — Мы должны поговорить. Мы давно должны были поговорить об… обо всем. Иван кивнул. — Я слушаю. — Я лицемер. И я трус, и я слабак. Я все это знаю. И да, я послал к тебе ту записку, потому что боялся тюрьмы. А ты всегда оказывал всем услуги. Даже мне. Кто еще бы мне помог? Но я не знал, чем тебе отплатить, поэтому выбрал наиглупейший из всех вариантов. И рассказал все. Стал судьей и доносчиком. Хотя… ты знаешь, каких взглядов я придерживаюсь, Иван. Поэтому я не могу так больше. — Не можешь, — задумчиво повторил Иван. — Да, я подумывал о том же. — Что? Бедный Картов. Никак не ожидал такого поворота. Знать так много — и при этом понимать так мало. — Сегодня мне сообщили, что Его Величество возвращается в Петербург. И граф Бенкендорф вместе с ним. Представляешь, что будет, если кто-то из них узнает об этом даре? Твои единомышленники будут обречены. Все мы будем обречены. Такого допустить нельзя. — Нельзя, — осторожно сказал Картов. — Вот именно! — Иван кашлянул и понизил голос. — К тому же я понял, что твой дар мне больше не требуется. Я достиг своего нынешнего положения без всякого колдовства. Поэтому я исполню твою просьбу. Ты можешь уйти и сейчас, но я думаю, ты хотел бы попрощаться. — Ты не лжешь, — отметил Картов, будто этот факт его очень удивлял. Иван с улыбкой покачал головой. — Спокойной ночи, Алексей. Когда Алексей Картов вышел из библиотеки, Иван подбежал к дверям. Он видел, как Картова схватили и обездвижили трое вернейших жандармов. Как они неслышно протащили его к выходу. Оттуда они окружными путями привезут его в дом для умалишенных, и там оставят на попечение доверенных врачей. Как будто ничего и не случилось. — Он просил меня сначала проверить его, — пояснил Иван сыну, который прятался в тени. — И лишь потом записывать в дом для умалишенных. Я проверил. — Лжец, — сказал его сын, и Иван усмехнулся, зная, на чьей стороне правда.