ЖЗЛ-3000

Арсений проходит мимо этой будки каждый день.  Белый корпус испещрён бумажными рекламками, коих в Питере можно пересчитать на пальцах, но те, кто тоскует за прошлым ещё находят возможность напечатать что-то на бумаге. Тяжелая занавеска из красного бархата напоминает кулисы театра, что остался только на памяти цифровых носителей. В зданиях театров теперь гуляют сквозняки, изредка сменяясь гулом научных выставок, где презентуют очередное достижение техники, которая постепенно вытесняет всё, что было дорого и ценно. Арсений ненавидит время, в котором живёт.  Ему бы назад — к запаху и пыли бумажных книг на кончиках пальцев, к первому звонку театра, к жару соседа по партеру, к живым аплодисментам, к тишине картинных галерей и к всему, что потеряла цивилизация в ходе тотальной диджитализации. Арсений боится, что в какой-то момент станет двухбитным кодом в этой системе. Но будка, как раз, напоминает о прошлом — сентиментальная в четырех прямоугольниках фотографий, современная в технологии фэйс-ай-ди, с памятью на сто тысяч лиц, и кто окажется на твоей фотографии невозможно предугадать. Арсению кажется, что уже никто сто лет ею не пользовался, а ранним утром, когда поток людей несёт его к входу в метро, никто не обращает внимания на относительно старое изобретение. Конечно, смысла в нём мало — как и в многих вещах, что привнёс прогресс в их жизнь, но уже месяц Арсений думает сфотографироваться, чтобы остаться хотя бы в памяти фотоавтомата в питерском переходе.  Утро вторника всё такое же. Система улучшения жизни “ЖЗЛ-3000” советует смотреть на солнце, улыбаться новому дню, но в Питере давно не видно солнца — от обилия сверхзвуковых перелётов сместились атмосферные шары, и облака теперь ниже, нависают плотным балдахином, скрывая солнце, что едва прорывается в трещинах туч. Система советует много, и советы часто противоречат самой системе. Как общаться, если ты не видишь глаз собеседника, что вечно смотрят в экраны гаджетов или сокрыты очередной новинкой рынка технологий?  Если писатели — вернее те крохи, что ещё существуют в мире, где строчки текста в обязательном порядке воспроизводит механический голос, — спросят его, среднестатистического обывателя, как называется наша планета, Арсений без раздумий ответит — планета противоречий. Когда-то в юности Арсений читал старую книгу* — имя автора утеряно в бесконечных скачиваниях с пиратских сайтов, но несколько строк до сих пор пугают его пророчествами тогдашнего будущего. Седьмое царство на ряду с Растениями и Животными стало реальностью, не заставило людей вымереть, а тонко поглотило их, вытесняя на второй план, окрестив ёмким словом "носители". Им говорят, что социализация — залог успешного будущего, но они разводят людей по этажкам, по маленьким квартирам, показывая в цифровом мире то, что можно пережить в реальном. Арсения бесят этажки — он хочет толкнуть одну, чтобы посыпались все как костяшки домино, которыми он игрался в детстве у дедушки. Но этажки тесно купчатся, пугая навесными балконами, что похожи на мешки под глазами, и Арсений петляет дворами, где на одной лавочке сидит несколько детей — каждый со своим гаджетом. Подземный переход переполнен людьми, что спешат на работу, в офисы, где за перегородками не видно других, где сплетни гуляют в рабочих чатах, но на кухне полная тишина. Арсений боится, что потеряет голос, но обилие голосовых команд не дает связкам окоченеть. Поток к скоростному метро несёт его мимо будки с фотографиями, Арсений в который раз обещает себе — потом. Станция холодная в сплошном убранстве металла, скрывает за массивными серыми плитами старые фасады, что на фотографиях архивов пестрят изыском бетонных, мраморных и гипсовых узоров.  “Не надёжно” — лозунг перестройки и причина того, что все станции похожи под копирку. Скоростное метро мчит предельно быстро, заставляя Арсения невольно напрягаться, чтобы питательный завтрак от “Фуд-эн-тэк”, реклама которого обещает заряд бодрости и сил на целый день, не вырвался наружу естественным путём. Арсению не ирон ично кажется, что система отторгает его похлеще чем собственный желудок питательный завтрак. В вагонах нет сидений, только ровные ряды навесных перекладин — пик плоского равноправия.  Его офис похож на все офисы в городе — урбанистические зеркала, в которых отражается облачное небо. На входе стойку регистрации сторожит Ева (естествоведческий автосекретарь), и её механическая улыбка каждый раз пробирает до костей. Роботы ничего не чувствуют — так гласят проспекты “Тэкно-филд” — поэтому Арсений не утруждает себя ответной улыбкой. На скачанных архивах дискавери Арсений хранит целый выпуск посвященный пчёлам — их офис похож на оцифрованный улей. Маленькие соты, что тесно переплетаются в узорах проходов, но без шума и духа один-за-всех-и-все-за-матку. За мутной стеклянной перегородкой виден силуэт коллеги, но Арсений не помнит его имени, а в рабочем чате, вместо официального имени, User_03_21 — номер ряда и кабинки, чтобы посыльный робот с чашкой кофе быстрее его нашел. Арсений — едва не единственное живое имя в чате, и если он в один день встанет с удобного офисного кресла и закричит на весь офис, то ответом будет ряд азбуки Морзе из перезвона печатающих клавиш.  В чем заключается его работа, Арсений не знает, он просто сбивает формулы в программе, рассчитывает данные, что потом пойдут в руки заказчика, и будут болеть внутри очередной высокотехнологичной оскоминой. Рабочий день рассчитан до секунды — ЖЗЛ-3000 остро бдит, чтобы сотрудники не перетрудились — и Арсений выходит вместе со всеми на улицу, где такие же потоки серо-бело-черных людей снуют в послерабочей суете.  В вагоне метро внезапно яркое пятно — цветастое платье мягкими складками огибает массивный живот. Девушка стоит посреди вагона, едва касаясь пальцами перекладины, что слишком высоко, а вокруг серое равнодушие офисных костюмов. Арсений пробирается к ней, пока толпа не отдавила её, встает рядом и легко хватается за перекладину, сгибая руку в локте. Девушка бросает взгляд на руку, потом на лицо и с толчком стартующего вагона хватается за предплечье.  — Спасибо. Её голос перекрикивает шум, а хрупкая ладонь сминает ткань пиджака. Она держит вторую руку на животе, пахнет так, что никакие “Фуд-эн-тэк” не смогут подделать запах, смотрит в глаза и улыбается. Арсений видел такие улыбки в старых фильмах, даже пробовал повторить, стоя перед зеркалом, но не смог. А у неё получается, даже очень часто, чему свидетельствуют складки возле переносицы и над кончиками губ, и паутинка морщинок в уголках глаз. Арсений только кивает, лицом не выдает себя, но внутри что-то шевелится, будто невидимая рука щекочет органы. Она выходит на следующей станции, оставляя флёр дивного запаха — мёда и орехов, а Арсений касается предплечья и чувствует уходящее тепло её руки. Вагон редеет, теряя на станциях людей, Арсений едет до предпоследней, выходит, всё ещё держась за предплечье, пытаясь сберечь чужое тепло. Её образ стоит перед глазами, он давно не видел таких людей — неприлично-живых, и живот, внутри которого будущий элемент общества, кажется чем-то волшебным. Во избежание возможных проблем считается правильным оплодотворять женщин искусственным путем, и секс, как способ размножения живых существ, стал невольной редкостью. Что говорить, если треть населения мира стали асексуальными, а остаток создаёт семьи из-за особого пособия для семей. Ошиблись пророки прошлого — человечество не страдает проблемами перенаселения, только проблемами собственного “я”. В переходе поток несёт его ближе к стене, едва не бросая на будку, из которой внезапно выскакивают два подростка — смеются, держась за руки, бегут к выходу, словно бумажный кораблик, что плывет по головам. Арсений не верит, но шторка колышется от того, что её потревожили. Арсений касается мягкого бархата, кончики пальцев щиплет незнакомое тактильное ощущение — не пластик, не металл, и он едва приоткрывает завесу, а внутри только белая обивка пластика и низкий стульчик прямо перед объективом камеры. Арсений садится, невольно горбится от давящего чувства одиночной камеры, сжимая ногами сумку, а терминал недовольно горит красным. Арсений оплачивает услугу электронным кошельком в умных часах, и, пока аппарат крутит шестерни размышлений, бросает взгляд на зеркало над объективом. Он видел себя в зеркале, как минимум утром, когда умывался, и зеркале рабочего лифта. В обществе давно никто не определяет степень красоты — и Арсений не знает, может ли себя назвать красивым. Объектив предупредительно мигает красным, потом оранжевым и зеленый огонёк запечатлевает растерянное лицо. Второй, третий и четвёртый — Арсений, кажется, не меняется в лице, но того, что получилось, он не видит. Вместо собственного лица аппарат срыгивает глянцевый кусок фотобумаги с четырьмя чужими фотографиями.  Первая вызывает смешок. Парень так же не ожидает, что затвор так быстро сработает, и на лице недоумение, беглый взгляд в камеру. Вторая дёргает уголки губ в улыбке. Подготовленный, он улыбается широко, не обнажая кромку зубов, сминая щёки в невозможные складки, щуря зеленые глаза. Третья — складку меж бровей. Он невозможно дурачится, показывая гримасу, которую Арсений никогда не видел, удивляя живой мимикой. Четвёртая бьет под дых. Парень спокоен, но лицо ничуть не похоже на те паспортные фотографии — в глазах смешинка, в кончике брови, что едва вздернута; в уголках пухлых губ, что хотят к верху; даже в непослушных волнах челки — жизнь, будто коснувшись пальцем, Арсений активирует фото и незнакомец рассыпется смехом.  Арсений торопливо прячет фотографию в сумку, выскакивая из будки, за что получает несколько недовольных взглядов. Но ноги сами несут его домой в ускоренном темпе, чтобы без лишних глаз рассмотреть фотографии. Впервые за несколько лет он чувствует воодушевление — кажется так словарь именует то чувство, когда ступаешь по воздуху, а грудь разрывает крик. Свой дом — своя крепость, маленький уголок, и Арсений рад, что потратил всё именно на собственное жилье в одной из последних моделей смарт-квартир от “Эс-Эм-девелоп”. Он бросает сумку в коридоре как только, фотография оказывается в руках, разувается, наступая на пятки, и проходит в гостиную. Свет зажигается самостоятельно, а в бледных ладонях фотография кажется фантастикой. Печатные фотографии редкость, и эта точно первая в этой квартире. Внимательный взгляд подмечает детали — даже легкую щетину на подбородке, аналитический ум подсчитывает количество оборотов кудрявой челки, Арсений едва не кончиком носа водит по гладкой поверхности фотографии. Каждая черточка дышит жизнью, пусть специфический запах напечатанной фотографии торкает рецепторы, но внутри почему-то пахнет той девушкой — орехи и мёд.  Фотография занимает центр пробковой доски-напоминалки на кухне. Кофе-машины марки “Корп-энд-тэк” обещают наилучший кофе в разнообразных вариациях и формах, но Арсений утром пьет стандартный эспрессо, что стоит первым в меню, и смотрит на фото. Ровные стопки мыслей колышет ветер внезапного наваждения, что грозит разнести листики за собой.  Арсений никогда не идёт на поводу у собственных желаний, попросту их не формулирует, обходясь тем, что происходит вокруг, но сейчас что-то другое. Разум кричит, что вестись за куском фотобумаги — глупость, и человек, что на ней изображен, не изменит ничего, а может уже и погряз в идентичном болоте. А сердце рвёт внутри, прорываясь сквозь грудную клетку наружу, кричит и просит — увидеть эту улыбку вживую. Арсений одергивает себя — это ничего не изменит, облачается в офисные доспехи из добротной ткани, вливается в поток, минует злосчастную будку в переходе и в вагоне метро тянется к стене. Это похоже на побег из собственного дома, но, возвращаясь, фото так же ждёт его, цепляясь за канцелярскую кнопку.  Арсений убеждает себя, что им движет человеческое любопытство — один из пороков, что вымер вместе с живыми разговорами. Найти незнакомца не так тяжело, всего-то загрузить лицо в фэйс-лэнс, и все ссылки на похожие аккаунты явятся перед глазами в смартфоне. Обычно программа выдает от пятидесяти до тысяч предположений, фотографии из соцсетей, сайтов, блогов и прочего — все жизнь теперь там, и проще узнать о человеке прочитав описание профиля, чем спросив напрямую. Тонкая линий загрузки добегает конца, выдавая ничтожное “поиск не дал результатов”. Арсений не верит своим глазам. Кабинку установили где-то четыре года назад, парень на фотографии молодой, едва двадцать пять-тридцать, и вариант, что он слишком стар для соцсетей и прочего отпадает, но на выходе ничего. Арсений теряет ниточку — она хвостом щекочет ладонь и убегает, остаётся только четырьмя фотографиями, где кто-то живее всех живых и счастливее чем он. Арсений не верит в судьбу и не ведется её дорогами. Их учат верить в прогресс и будущее, полагаться на цифры и статистику, но внутренности щекочет осознание чего-то другого — как в старых фильмах и книгах на десятках жестких дисков, которые бережно хранит в коробке в шкафу. Герои падают друг другу на голову с неба, прямо в объятия, и Арсений держит руки наготове, но опускает вниз — никого нет. Он делает крюк, чтобы не проходить мимо фотокабинки, и всё хорошо — жизнь не меняется, но внутри наковальня, по которой мерно ударяет молот, звоном металла отражаясь в ушах. Всё хорошо, но что-то не так — в костюме неудобно, даже ушко чашки не ложится приятно в пальцы, офисные клавиши азбукой Морзе просят помощи. Арсений покупает банку орехов в меду — дорогое удовольствие из крафтовой лавки фермера, и банка пахнет отдаленно той беременной девушкой, хрустит на зубах, и послевкусием её улыбки.  Два незнакомца, что разрушили устои его жизни. Арсений не привык оглядываться — за спиной ничего не ждёт, но уже несколько дней он не может найти внутри спокойствие, оглядывается по сторонам, будто где-то среди мерных потоков спокойных вод мелькнёт кусок цветастого платья или озорной локон кудрей. И согнать наваждение тяжело, даже ЖВЛ-3000, что по дефолту в умных часах, предупредительно отзывается в смартфоне напоминаниями: “завышенное давление”, “обратитесь к врачу”, “не забывайте отдыхать”, “Тэкно-филд заботится о вас”. Душная забота цифровой программы — пост-пост-пост ирония.  Мимо проносится кто-то, задевая плечо, и, вопреки принятым нормам игнорировать подобное, парень оборачивается с улыбкой на лице. Низкий, с густой жесткой порослью на лице, с карими глазами, он улыбается шире, протягивая ладонь. Арсений впервые пожимает кому-то руку, смотрит пристально и видит — он другой. Парень исчезает так же быстро, а ладонь щекочет кусочек бумаги, что уже чудо. А на бумаге синим стандартным чернилами дивная вязь человеческого почерка.  Улица сталеваров, 45, 52 19.00 Арсений убеждает себя, что им движет человеческое любопытство — не порок, а просто свинство, как сказал древний классик. На работе он сидит как на иголках, кажется, что все вокруг знают какой-то секрет спокойствия, но не делятся. Арсений же разом потерял всё спокойствие, изредка отвлекаясь от клавиш на кусочек бумаги, что стоит рядом — ему не приснилось. Арсений привык ставить задачи, понимать цель своих действий, но на выходе из метро, что ближе всех к указанной улице, тормозит себя вопросом — что он ищет? Троих незнакомцев, что умеют улыбаться? Страх расползается внутри, бежит быстрее крови к сердцу, страшные мысли мелькают в голове — он стал неугоден обществу? Каким-то чудом сомнения его головы стали известны, и это просто способ отловить таких, как он? Всё это смешит детской наивной фантазией и пугает неопределенной реальностью их мира, Арсений не знает, что думать, но осторожно звонит в домофон на улице Сталеваров, в квартиру 52. В ответ только пищание входной двери, Арсений дергает на себя и входит в простой подъезд — такой же, как в его доме. В лифте его настигает мысль сбежать домой, сжечь в раковине фотографию, с которой начались все проблемы, и бумажку, что привела его в чью-то квартиру, и забыть всё это, найти утерянное спокойствие и существовать дальше. Лифт выпускает его на лестничную клетку, и квартира 52 прямо напротив — не выделяется ничем — но замок отсчитывает оборот, и дверь чуть приоткрывается. Мёд и орехи пахнут неимоверно, а её улыбка задевает что-то внутри.  — Проходи, скорей, — только голова мелькает в проеме, и Арсений сдается, подходя ближе. — Мы боялись, что ты не придёшь, — проговаривает она, пока Арсений переступает через порог — обычный коридор стандартной квартиры.   — Привет, — скупо выдыхает Арсений, пока девушка щелкает замком, и стоит, прижав руки по швам.  — Привет, — смеётся она, уперев руки в бока, чем ещё пуще выделяет живот. — Не переживай, — просит мягко, отрезая ниточку, что держит Арсения в узде. — Разувайся и проходи. Ты наверняка голоден после работы? — говорит и спрашивает, толкая ногой тапочки, а сама уходит вглубь квартиры. Арсений торопливо стягивает обувь, сразу же ныряя в тапочки, старается не шаркать по паркету и идёт вслед хозяйке, попадая на кухоньку. На кухне тепло от жара плиты, от скопления людей, что рассажены за столом в неспешном разговоре. Арсений бы мог увидеть что-то, но первый взгляд падает в глаза и рушит всё внутри. Незнакомец сидит тут, отвлекается от разговора, чтобы поприветствовать вошедшего, и расплывается той самой улыбкой. Сердцу чуть спокойнее — он увидел вживую.  — Я — Катя, — протягивает руку хозяйка, выхватывая Арсения из небытия мягким касанием к предплечью — как тогда. — Это — Дима, мой муж, — она указывает на мужчину, что сидит рядом с незнакомцем и коротко кивает. — Это Серёжа, он помог нам связаться с тобой, — тот самый встречный вскидывает ладонь в приветствии. — А это — Антон. Арсений следит за её рукой, кивает в ответ каждому, но, когда слышит имя незнакомца, обрубает все нити внутри, тряпичной куклой падая на землю.  — Арсений. Хватает сил только на имя, связки от непривычки дерёт, и Катя усаживает его рядом с Димой, лицом к лицу с Антоном, что одобрительно подмигивает.  — Ты прости, что так загадочно — мальчики не удержались от театральщины, — причитает Катя, порхая у плиты. Арсений ест на ужин “Быстроужин” от “Фуд-эн-тэк”, но Катя ставит перед ним тарелку ароматного супа, и кажется, что в нём нет привкуса порошка и послевкусия искусственности.   — Это была моя идея, — горделиво проговаривает Серёжа, принимая тарелку. — Жаль не нашел такой плащ и очки, чтобы для образа.  — Если бы на меня на улице налетел мужик в плаще и очках, я бы по такому адресу психушку вызвал, — язвит Дима, но Кате улыбается, касаясь её пальцев чуть дольше.  — И на тебя плащ ещё найди — торчали бы одни кроссовки, — хохочет Антон на пару с Димой, но Катя предупредительно сжимает его плечо.  — Мальчики, — вторая рука миролюбиво накрывает живот, — приберегите свою язвительность, у нас же гость, — она садится во главе стола, опираясь на плечо Антона, и все взгляды вдруг пересекаются на лице Арсения. А он молчит — они говорят так живо, так искренне, что становится стыдно, что роботами именуют не подобных ему.   — Я... — Арсений не знает, что сказать. Это видимо и осязаемо, но никто не заставляет, и ребята завязывают неспешный разговор сами, оставляя для молчаливого Арсения крохотные лазейки — вставить комментарий, что тоже смотрел, тоже видел, тоже читал или слышал. И с каждым словом он тянется ближе, вникает глубже, даже дышит чаще — они знают! Тоже живут вне условных законов, ностальгируют за прошлым, которого никогда не видели, но слышали в рассказах и пиратских фильмо-книгах. Тарелки пустеют, Катя разливает чай, подсовывает орешки в меду и другие сладости, и Арсений ловит себя на том, что щёки болят — так долго он не улыбался никогда.  Серёжа прощается, ссылаясь на долгую дорогу домой, пожимает руку и обещает заскочить в пятницу с какой-то древней настольной игрой.  — А где ты её достанешь? — детское любопытство Арсения смешит, но Серёжа снисходительно отвечает:  — Надо знать места.  Он прощается объятиями и смехом, и Арсению приятно чужое тепло и касания. Антон тоже собирается, и Арсений невольно тянется за ним, надеясь завязать тонкой нитью ещё один разговор.   — Спасибо большое, — Арсений искренне благодарит, а Катя и Дима благодушно кивают.  — Тебе спасибо — ты помог мне в метро, и я подумала, что тебе будет приятно среди нас.  — Простите, если я что-то сделал не так. Катя едва теряет улыбку на лице, но сразу же возвращает, мягко касаясь чужого предплечья.  — Ты всё сделал правильно, — успокаивает, а потом обращается к Антону: — Поедете вместе?   — Ага, — кивает, одним махом открывая дверь. — Спасибо, Кать! Держись, Поз, —  тянет Антон, вываливаясь в парадную, пока Арсений ещё раз мягко кланяется. Антон тычет в кнопку лифта, раскачиваясь вперёд-назад на мягкой подошве удобных кроссовок, и укладывает руки в карманы. Арсений стоит рядом — оба украдкой посматривают друг на друга. Антон не выдерживает, сыпется, тряхнув кудрявой челкой, а Арсений поддается — улыбается в ответ.  — В автомате, в переходе на станции — я нашел твоё фото, — Арсений выпаливает, когда в лифте уже плечом к плечу — и всего пару сантиметров не хватает, чтобы смотреть глаза в глаза.  — Правда? — Антон светит, тянет брови вверх. — Надеюсь, я там хорошо получился, — шутливо вопрошает, хотя ответ не так важен. — Как-нибудь покажешь. Арсению как-нибудь звучит как никогда. Но Антон не исчезает — они сидят рядом за кофейным столиком, Антон шепчет, что настроен слить Серёжу в следующем ходе, и подстрекает его поддержать. Антон вытягивает на ночную прогулку после дождя, фотографирует отражения фонарей в лужах, а потом и самого Арсения, что плотнее кутается в куртку. Антон хохочет с комедий, коих полна коробка, и кусает губы от драм, которые отдельным диском, а потом лежит на его кровати и долго рассказывает — что хочется вернуть.  То, что Арсений называл спокойствием, оказалось безразличием, настоящее спокойствие тут. И Антон рядом совершенно спокойно, не пишет и не звонит, просто приходит, даже посреди ночи топчет порог, настойчиво стягивая браслет с запястья, чтобы не пищал напоминаниями, что пора спать. “Тэкно-филд заботится о вас”, но Антон заботится больше, растирает след от браслета, и заглядывает в глаза. Это потом Арсений читает книги, обводит стилусом абзацы с описаниями чувств героев — те, где мурашки, бабочки и прочее — и понимает, что с ним происходит. И фотография Антона всё ещё держится на доске, прямо на кухне, хотя Антон бесится — не получился, и для компенсации выпрашивает у Серёжи раритетный полароид и одну драгоценную кассету. Арсений воодушевленно машет небольшим квадратиком, чтобы фото быстрее проявилось — чуть размытое, но уютное в пятнышках вспышки. Краски понемногу проявляются, Арсений будто наблюдает за чудом, за рождением; смотрит и не верит, что это он умеет так улыбаться.   — Спасибо, — шепчет Арсений, а Антон смущается. Антон не боится, но осторожничает, незаметно касается, обнимает чуть дольше и идёт всё ближе — Арсений поддаётся.   — Можно? — Антон спрашивает, когда уже слишком близко, но Арсений кивает, получая короткое касание губ — без сомнений.  — Я думал, что это будет что-то большее, — хмыкает Арсений в губы.  — Если хочешь, — выдыхает Антон.  — Только медленно, — предупреждает Арсений, — я хочу всё прочувствовать, — просит и принимает, укладывая руки на плечи. Антон целует медленно, и Арсений позволяет вести, однако запоминает каждое движение, пытается повторить. Поцелуй не робкий, хотя и наивно-неумелый, но безумный в своей идее. Их учили, тыкали носом в учебники — человек просто совокупность сложных сигналов, что образуются вследствие химических реакций на разных уровнях. Учащенный стук сердца, краснота щёк и дрожащие руки — это сложно-сплетенные ответы организма на выброс веществ, и любовь просто обобщенное название для этих процессов. Называть его чувства скупым и холодным словом “процесс” — кощунство и восьмой грех. Антон любит всей душой — широкой и необъятной, что любви хватает всему миру, но Арсения любит совсем по-другому — тихо и шепотом, вкладывая весь возможный смысл.  — Это... — Антон тяжело дышит в плечо, носом водит по ямке, сминая ткань футболки. — Можно потрогать тебя? — снова просит, и Арсений не может отказать. Антон пальцами мнёт бока — ущипнёт сильнее, и Арсений останется тёплым воском на его пальцах, а пока просто жмётся ближе, чтобы влиться внутрь. Антона ведёт от ощущения чужого тепла и мягкости кожи, и он не понимает, как могли люди потерять всё это.  Их натягивает и отпускает, волнами накатывает острое желание, сменяется на плавно-мягкое — просто коснуться, заглянуть в глаза. Они меняются с каждой секундой, искажаются, успевая задевать пальцами чувствительные точки. Тонкие, острые пальцы Антона рисуют узоры вздутых вен на руках, шее и висках. Капельки пота щекочут подушечки пальцев, но не стоят рядом с эфемерным ощущением, как течет чужая кровь по этим самым венам. Особенно это чувствуется в сгибе локтя — там жизнь бьет ключом. Всё другое в мире не имеет смысла, плоско-пластиковое, искусственное в чувствах. И внезапно Антон понимает — им ничто не мешает быть вместе, чувствовать одно на двоих, и это он без промедления нашептывает разомлевшему Арсению. Арсений берет руку Антона в свою, пальцами обхватывая запястье — обнаженное без браслетов — целует подушечку ладони, чертит губами трещинки линий, укладывает щеку в чужую ладонь, прикрывая глаза. Антону дыхание не к месту, только мягкая кожа щеки в ладони. Арсений руку не отпускает, ведёт его ладонью ниже — к шее, ныряет под ворот футболки, чтобы чужими пальцами к плечу. Антон наклоняется, чтобы поцеловать, смелеет, и ведет рукой дальше, к соскам, что осторожно оглаживает.  — Сними, — тянет за край, чтобы оголить тело, и Арсений плавно выскальзывает из ткани. Антон снова находит губы, а ладонь смещает на живот и ниже, без всякого объявления массирует член через домашние штаны.  — Ещё, — Арсений едва говорит, толкает в ладонь, цепляясь слабыми руками за шею. За всю жизнь ни Антон, ни Арсений не чувствовали подобного — даже самое откровенное порно из платных каналов мировой сети не вызывает подобных чувств, не стоит и секунды потраченного времени. Редкие приступы самоудовлетворения, что в обществе считаются естественной реакцией организма и способом сбросить стресс, забываются, стираются, Антон торопливо-наивно обещает никогда больше не касаться себя — только Арсения, что уже совсем теряет голову, подмахивая крепкой хватке на члене. Арсений кончает тихо, поскуливая в шею, цепляя зубами кожу, отстраняется, чтобы посмотреть в глаза. И Арсений такой безобразный — с алеющими щеками, на которых мелкими крапинками свора родинок, слипшимися от слёз ресницами, вязи морщинок — Антон питает чувства к каждой детали.  — Я чувствую себя живым рядом с тобой. Антону мир не нужен, только эти слова.