калита

Для него Олег двигает шкаф-купе и побелкой замазывает угол в своей однушке. Ставит кресло с гнутыми ножками и мразотной клеëнчатой обивкой, купленное на авито. Зелëное. Отвратительное. После закрытия смены за ним на конечную синей ветки мотался. На такси пëр. Просто потому что он захотел такие фотки, и чтоб был повод прийти к Олегу ещё раз — да, просто. Просто потому что Сергей. Олег необъяснимым образом к Сергею магнитится. Идёт на поводу: ищет декорации, строит фон. Пробивает двадцатипроцентную на весь ассортимент. А Сергею это интересно — вот он и приходит. На кресле вытягивается, вальяжный и тощий. Голый. Олег фоткает его как одну из французских девушек. Потом, от нечего делать, Олег соображает из спрайта и растворимого нескафе кофе-тоник и они трахаются. Лениво, без особого энтузиазма. Трахаться, так-то, скучно. Сергей сухо поощряет, Олег до обидного сильно старается его впечатлить; не-а, не впечатляет ни разу. На третьей по счёту позе, когда Сергей аккуратными ногтями скребëт побелку, у него открывается эпистаксис — Сергей, отплëвываясь, говорит «не останавливайся» и размазывает кровь по щекам. Сергей позитивный мефедронщик, у него бывает. Олег уже привык. Ну, вернее, Олег не привык, Олег именно на это и клюнул: синяки под водянистыми глазами, сухие губы, вечный вялый нервяк. Апатичное нежное существо, появилось и — не справившиеся ливнëвки, не-Франция, аэропресс; унылый вторник порвал жизнь на «до» и на «после», скомкав вторую часть чеком из продуктового в потной ладони. Олег вкладывал бумажный фильтр в конус, засыпал уганду в кофемолку, не зная, что день треснул по швам, — Олег, накладывая средний помол в воронку, ещё ничего не знал. А потом — выстрел, тарантиновские титры: случайное мокрое пальто, влажная медь волос. Рука случайно поймала руку на бумажном стаканчике. У Олега грубые пальцы, по ним коротко чиркнули горячие, нервные — Олег только потом понял, что это была романтика. Их тогда уже выбрали. В смысле, они друг друга. Выбрали. Прицелились, выцепили, пометили белым мыльным крестиком, как строчку на брюках; дальше уже было дело техники. Олег тогда ещё не знал, что помечен. Сам себя усердно топил: на пенке нарисовал сердечко — потому что у Олега ничего больше не получается, только сердечки. И этот дождь, мерзкие плюс три, коренная петербуржская скука в голосе — невнятно и без подтекстов, ни к чему не призывая, но — Коннект сложился. Через неделю, то ли в среду, то ли в четверг, снова потоп, снова рыжие волосы. Олег грел стекляшку на кемекс и врал: «если отметишь в сторис, скинем двадцать процентов». Да, Олегу реально проще было докинуть из своих, чем спросить инсту в лоб. Думал ведь только посмотреть, руками не трогать — ничего такого. Ничего криминального. Олег любит смотреть на красивых людей. Будущая Проблема Олега — Олег всë ещë не подозревает — о, она была очень красива. Неброская, разбитая ноябрëм красота — Олег, наверное, вот тут и понял, что простудился, когда раскрасневшаяся катастрофа заправляла за ухо прядки. Олег на неподписанном стакане нарисовал кривой цветочек, на столике подобрал мятую салфетку: номер, рядом схематичный значок телеграмма. Олег не написал. Рыжий пришёл через неделю, подмигнул, забирая заказ: «ссыкло ты, пошли гулять». И пошли. А рыжего звали Сергеем. Для Олега он уже тогда был какой-то целиком полноценный — перестроечный Ленинград и больной Петербург Достоевского. Олег им вдохновлялся. Им и ешками, которые с подполы в кофейне приноровился толкать. Олег дилер, да, и дилер так себе — переступая через самое главное правило, свой товар пробует. Дегустирует. Проверяет. Ага. Сергея фоткает: на лестницах Эрмитажа, у адмиралтейства, на парнасе, в подъезде, на колоннаде Исаакия, в метро — везде. Всё свободное время. Мания или типа, но правда захватывает; Сергею идëт абсолютно любая локация, он везде органичный и прозрачно-бледный — Олег ловит кадр, ловит пальцами тусклые волосы. Зовëт Сергея по имени. Сергей во френче передаëт с языка на язык марку и категорически не воспринимает Олега всерьëз. Смеëтся. Олег прощает. Олег любит его смех, любит его легкомысленность, особенно когда они лежат вот так, на узком матрасе, в свете торшера, под трипом залипая на потолок; Сергей под мефом ласковый, как котëнок, тычется в шею, жестикулирует, запальчиво что-то рассказывает. Что — Олег не слушает. Просто тонет в голосе, в запахе тела, мокром ветре в форточку, подобии музыки со двора — Олег растворяется, как шарик мороженого в гляссе. Плюх — и нету. Нет, Олег не в порядке. Сергей не в порядке тоже. Это мостик менталитетного тождества между ними, способ поставить знак равенства: Олег + Сергей = любовь торчать. И к кофе. Гибрид фотографа и бариста в заплëванной однушке и его невостребованная модель и постоянный клиент по совместительству — союз неудачников, случайная связь. Олег нашëл его или он Олега нашёл — уже не вспомнишь, да и непонятно, но в тг списывались, как два цивила: имитировали. До первого поцелуя по синьке. Кажется, в субботу, в баре на Думской. Тогда что-то подсказало; рыбак рыбака или как там. В общем, всё поняли. Сергей начал спамить войсами. Про мерзкую погоду, про то, что не продали без паспорта, и какая в МФЦ сидит гадость, и что сладкого очень хочется, — как секс по телефону, только без секса. Олег честно слушал все, на каждом повышении тона позвоночник прошибал невнятный экстаз. Ни разу ни на что не ответил. Сергей не обижался. Просто говорил-говорил-говорил — ещё, больше, про самое разное. Олег слушал его в маршрутке, на кассе в дикси, за баром, когда мешал очередной раф с тремя сиропами, в душе, в постели, пока засыпал. Однажды написал: «приезжай ко мне, расскажешь так» — и Сергей приехал. На убере, посреди ночи. Обдолбанный. Олег тоже был чуток на мази. Рассказ не склеился, зато в ванне потрахались. Потом в обнимку лежали, смотрели на раритетной двойке ужастики и порнуху. Так тоже неплохо. Олег наутро зачем-то сбегал в цветочный на углу, георгины ему притащил. Корретто во френч-прессе в постель. Не понравились. Ни георгины, ни кислящая граппа. Привередливый. Ну, Олег решил, что Сергею можно. Позволил так себя с собой ставить: капризным, непостоянным, излишне громким — любым. Олег, чтоб не думать, выписал Сергея себе в идейные вдохновители — и нормально, муза должна быть именно такой. Поэтому, когда Сергей с затопившими радужку зрачками рассказывает про артефакт в питерской подземке и эксперименты советских учëных-наци, Олег даже не перебивает, чтоб уточнить, точно ли советские наци, — в конце концов, Олег по школе прошёл невнятным троечником, с юрфака на первом курсе выперли, — может, не так уж и хорошо он знает историю. А Сергею можно. Сергей говорит: «у меня есть схема, мой дед там был, он нарисовал перед тем, как его упекли на принудительное» — Олег втыкает в бумажку, теряя смысл сказанного; спросонья внимания хватает только на обветренные губы. Олег обещает: да, я пойду. С тобой, вдвоём, через подвалы, по служебным рекреациям, возьмём с собой мой травмат и старенькую соньку с присоской ночного видения — и пойдём. Серёжа удовлетворëнно кивает. Облизывает губы. Олег лезет к нему. Обнимает за поясницу, прижимается щекой к горячему животу — очень надо почувствовать, наладить диалог с физической формой: у Олега уже давно нет и не было никого близкого достаточно, чтоб смотреть в глаза, а не в глазок. Не потому что все поголовно сволочи (хотя не без этого), не в этом соль; просто Олег ледышка, не умеет сближаться: с людьми выходит как-то не по-людски. С собаками лучше. Олег уже окончательно было нырнул в омут тухлого одиночества, а тут этот — с туманом в голове, с горячими пальцами. Хороший такой. Анемичный. Ничейный. Повезло. Вот Олег и кивает. Да, да, ещё раз да, — ну какое, к чëрту, нет, для Сергея у Олега такого слова не существует. (За исключением крайних случаев, но синева глаз такая бескрайняя, что Олег просто не знает, где этот край.) Сергей учит Олега пить Балтийский чай и мешать мет с сахаром, чтобы не было горько, — получается что-то вроде голубоватой крошки от леденцов. Олег в отместку учит Сергея варить премиальный венский, но — во-первых, Сергею ‌это неинтересно. И, во-вторых, даже в маке у Невского, сидя на втором этаже с капучем вкуса воды, они всë ещё как в «Красотке» с Ричардом Гиром и Джулией Робертс: пьют и говорят о смысле. Недо-философы. Ага. Олегу всё время кажется, что он подглядел в Сергее что-то такое, что никто до него и никто после: аномалию, недоразвитую импульсивность — какая-то другая порода, поэтому так непривычно легко. И из-за этого же Сергей так непринуждëнно Олега впускает в свою повседневность; Олегу порой кажется, что Сергей не столько с ним в трамвае, сколько в трамвае с ним. Олег не в претензии. Пока можно кусать в расслабленную шею, греться в эманации сладкого, шизофреничного, осеннего, — Олег не в претензии. Сергей не рассказывает ему ничего о себе, кроме увлечëнности Тарковским и нелюбви к молоку в любом виде, но Тарковского они почему-то ни разу не смотрят, а латте Сергей пьëт по три чашки в день — и Олег не лезет. Он тоже ничего не рассказывает, это такая игра на доверие и симбиоз: то, что было, уже прошло. Это почти то же самое, как если бы ничего не было. Правда? Похоже на то. Такая правда Олега хотя бы устраивает. А Сергея устраивает Олег. Потому что Олег хочет устраивать, бывает очень удобным, снисходительной улыбкой подписывается на все бессмысленные выходки — хотя, в том разговоре, который о смысле, они, вроде, разобрались раз и надолго: не бывает смысленного. Даже слова такого нет. Нет и повода на поводу не пойти; под кислотой они промышленными маркерами разрисовывают убитый кафель Олеговой ванной. Чëрным и рыжим. Сергей рисует панораму со шпилями, объясняет: «это Венеция, там мы откроем свою кофейню». Чиркает символичные две линии: «каналы». Олег говорит: «красиво» и силится вспомнить, какая у Венеции столица. Сергей рисует ещё: птиц. Больших, красивых, чëрных, как в песне Бутусова. Олегу так нравится и так неприятно, что смоется, — он, целуя в загривок, говорит: «сотрëтся, жалко». Сергей откидывается назад, пристраивает растрëпанную голову на плечо: «тогда я приду и снова их тебе нарисую». Олег чему-то смеётся. Сергей действительно к нему приходит — снова, опять, раз за разом, на смену в том числе: серьезный тип в свитере, очках и с ноутом или тонкая натура, обнимающая эскизник, в цветастой блузе, — Сергей перед Олегом играет во что-то, правила чего Олегу никак не удаётся понять; у Олега получается только влюбляться сильнее. А Сергей перегибается через стоечку, за мочку уха дëр‌гает, ласково шепчет: «достань мне каннабис, Оле-еж» — Сергей пробует вразнобой жесть и лайт, Олег смутно подозревает, что это чревато: сердце в какой-то момент вежливо привстанет: «извини, что я без стука». Но Олег кивает: достану. И достаёт. Олег не пропиздушка, он своё слово держит, за это и ценится в узких кругах: Олега уважительно зовут Волком, представляя по сарафанному радио как «купца с ассортиментом»: у Олега есть товар и на нижнюю ценовую, и на премиум. Как и кофе; Олег, кстати, только лайтовым клиентам разрешает на работу к себе шляться. Играть в шпионов: имитация под пакетик сахара, подается к фраппе или с печеньем в бумажном пакете. Остальным — только с заднего хода, в сквозном дворе без камер. Палева Олег не боится: яркие татарские корни и побитое славной юностью щачело вкупе с грамотными слухами делают своë — р е п у т а ц и ю. Уважительный нейтралитет с другими барыгами репутацию поддерживает: Олег не отбивает клиентов, не лезет на точки и, соответственно, на нож, потому что по неопытности однажды сунулся, получил пизды и с первого раза понял; Олег вообще очень понятливый. Поэтому, когда вечером воскрес‌енья Сергей дропает в тг «я еду» и следом мем «сладко дунул», Олег раскладывает диван и заказывает две больших пиццы: с плана пропирает на жрачку, еблю и комедии девяностых. Романтические. Про бандитов. Сергею нравятся кожанки и укороченки пл за ремнями, Олег для-ради него из недр шкафа достает косуху на смену непромокайке. Сергей в восторге, на первом же вечернем рандеву тащит целоваться в подворотне и туалете клуба, где совершенно случайно за бачком находится чья-то закладка — Сергей хочет забрать, Олег останавливает. Так не принято, все дела. Не по этическому кодексу. Сергей смеётся. Но вес клеит обратно, цепляется Олегу за отворот куртки, виснет; Олег усаживает его на крышку толчка и целует, обхватив лицо руками. Это как гуд трип, хотя они не закидывались. Сергей ерошит Олегу подбритый ëжик волос на затылке, коротко чмокает в губы после засоса, заглядывает в глаза. Внимательно так. Олег смотрит в отдающую неоном синеву и думает: что на этот раз? Какая очередная идея, о которой Олег потом пожалеет, потому что Олег жалеет всегда — но! Никогда не отказывается. Сожаления, в конце концов, такая мелочь по сравнению с тем, как Сергей улыбается. — Возьми меня в долю, — говорит Сергей тем временем. — Нет, — говорит Олег. — Я помогу со сбытом, — давит Сергей, облизывая нижнюю губу. Олег отстраненно следит за острым кончиком языка. — У меня много надëжных каналов. Серьёзно, Олег, ты не представляешь, от чего отказываешься. — Представляю, — говорит Олег и устало трёт переносицу. — И не хочу жить потом, каждый день просыпаясь с осознанием того, что тебя по моей вине забил заточкой ломавшийся торч в подворотне. Так что тему закрыли. Сергей закатывает глаза, фыркает. Оплетает руками за шею, чмокает в угол челюсти. Делает вид, что вопрос исчерпан. Именно что делает вид: редкое Олегово «нет» для Сергея значит «спроси позже». И Сергей спрашивает. Подло выжидает момент, когда Олег наиболее подтаявший и уязвимый: Сергей, когда Олег почти уже кончил, замирает, с неожиданной силой зажимая коленями бëдра Олега: ни малейшей возможности для манëвра, манипуляция и тотальный абьюз. Олег хрипло дышит и дëргает привязанные к кровати руки; ещё немного и… Блять! Сергей приподнимается, выпуская член из себя, кольцом п‌альцев перехватывает у основания и — самым подлым образом начинает медленно двигаться вверх-вниз, так, что член слегка трëтся между ягодицами; Олег пальцами ног, кажется, продирает обивку дивана. — Оле-ег, — сладко тянет Сергей, глядя из-под ресниц. — Пустишь к себе под крылышко, мм? А Олег сейчас сдохнет, поэтому судорожно булькает подобие «да». Он не совсем понимает, о чем речь, да, в принципе, и не суть важно; Олег в конкретный момент согласен на всё. — Вот и славно, — мурлычет Сергей и насаживается до основания. Олега выгибает, разламывая от грудины до паха; больно хорошо, хорошо и больно. Так Сергей и попадает в дивный новый мир наркобизнеса. Олег, скрипя зубами, объясняет ему про границы райнов, конкуренцию, иерархию, цены, важность чистоты — Сергей слушает с интересом, склон‌ив дурную башку набок. Олег видит в нём ум и азарт — две нивелирующие друг друга штуки, взаимотормозящие и тут как бы слава богу; Олег раз пять говорит быть спокойнее, всë равно всех денег не заработаешь. Сергей принимает к сведению. В первую же неделю наращивает Олегу клиентуру в полтора раза, Олег подсаживается на шухер, нехотя перебрасывает часть оборота на Сергея, выносит за пределы кофейни: такой резкий прирост посетителей запрятанного в проулках местечка уже подозрителен. Сергей смеётся: «перестраховщик». Забирается с ногами на стул у стойки, через трубочку потягивает свой колд-брю. Олег снисходительно улыбается: Сергей всерьёз считает, что его кофе стоит огромных очередей и собственной кофейни — что ж, если так считает Сергей, то, может, так оно и есть. Ну, Олег не умеет мечтать. Мечтает за них двоих Сергей: деловой, восторженно-нервный, он больше двух недель не закидывается: некогда, Сергей делает деньги. Лëжа у Олега на груди, сочиняет им перспективы: Венеция, кофейня под крышей в светло-оранжевых тонах, желательно с видом на Гранд, брускетты на завтрак, выходные в Неаполе, фототуризм по Милану, опера, петуньи на балконе. Олег гладит его по волосам, слушает, не слыша, и думает: какие всё-таки нежные эти три родинки на хребте, ну что за чудо. Чудо не разделяет. Чудо музыкальным пальчиком очерчивает скулу и кусает за подбородок. Хитро щурится: — А научи меня драться. Олег против, но два поцелуя плюс один котячий взгляд и Олег уже за; Олег два года отбегал в спецназе, а базовые навыки самообороны при работе с не самой лояльной аудиторией не помешают, хотя — Тут как посмотреть. Олег смотрит сверху вниз, выдернутый смсками, не предвещающими ничего хорошего. «хочете прекол?» «мне пизда))» «пожалуйста приезжай…,» На основании орфографии, пунктуации и собственной железной логики Олега ухает неприятным ссыкливым ощущением в низу живота: сорвался, из-за долгого перерыва организм успел отвыкнуть и передознулся до белки. Олег экстренно вызывает сменщика на каршеринге, страшным голосом пообещав по косарю за каждый внеурочный час, отбирает каршеринговую гранту, регается левым паспортом и летит на Серëгину съëмную, которая, конечно же, в ебенях, где же ей ещё быть. Ограбив аптеку в соседнем подъезде на физраствор, аскорбинку и примитивную капельницу, Олег в зассанном лифте поднимается на седьмой, локтем вминает поплавленную кнопку звонка и — — Это была самооборона, — говорит Сергей с порога. И поднимает окровавленные руки. За ним на выстилке из мусорных мешков лежит топорик для мяса и, собственно, мясо. Расчленёнка, неумелая, но старательная: руки-ноги, голова, вытащенные рёбра. Конструктор «собери себе уголовку». Олег хмурится: Сергей поторопился и допустил минимум одну ошибку: начал разделывать ещё не остывшее тело. Не дал крови запечься, это лишняя грязь, которая совершенно не нужна. Олег огляд‌ывает стены. Стены чистые, это хорошо, потому что а) не придётся замывать; б) УФ-подсветка, если что, не найдёт следов. Олег по окружности обходит кашу на полиэтилене, прикидывает, как будет удобнее вынести из квартиры. Олег может верить или не верить, разницы ни ему, ни Сергею особой от этого нет; Олег в любом случае поможет. Он взял на себя ответственность в тот день, когда Сергея в наркосферу за ручку втащил, для оправдания себя перед собой ещё тогда себе пообещал — располовинивать. В горе и в радости, в болезни и в здравии, в крепком запахе сладкого мяса — новый горизонт. Олег даже рад: не передоз, господи, спасибо, не надо откачивать. Ну, а труп — так это, там, где крутятся деньги и наркотики, окровавленные руки лишь вопрос времени. — А я предупреждал, — говорит Олег. Сергей поджимает губы. — Надо ещё мельче нарубить. Тогда, если по лесу вразброс закопаем, анализ почвы ничего не даст. — А собаки? Не найдут? — спрашивает Сергей, подтягивая к себе топорик. — Хлоркой засыпем. У тебя была, вроде, — отвечает Олег, переступая через кровоподтëк на линолеуме. И дальше оперативно: инструменты замыть, фарш в мешок, сверху хлорка, заляпанные кровью пакеты — скрутить, в белизну и в маечке до ближайшей помойки, чтоб спалить заодно с покрышками. Труп — в багажнике каршеринговой гранты, в лесополосу за чертой города. Уже на трассе Сергей кладëт ладонь на ладонь Олега, сжимающую рычаг передач. Гладит по пальцам. — Даже не спросишь, кто и почему? — говорит Сергей и движением головы указывает в сторону багажника. — Там. — А разница? — спрашивает Олег. — Уже никакой, — Сергей откидывается на сидение. Олег барабанит по рулю. — Злишься? — спрашивает Сергей. — Нет, — говорит Олег. — Думаю. Сергей вздыхает и прижимается щекой к плечу. Олег мягко сруливает с трассы на просëлочную. Почти приехали. Спустя полчаса тряски — совсем приехали. Локация — типичный смешанный лесок, Олег вручает Сергею лопату, себе берëт сапëрную и следующие часа три в суглинок по всему периметру леска зарываются небольшие порции хлорированного мяса: равномерное распределение концентрации специфической органики, все дела. Мешок из-под мяса скидывают в помойку соседнего СНТ: так, конечно, нельзя, но катать с собой желания мало. Обратно едут быстро и молча, у Сергея на съемной вместе лезут в душ; Сергей торопливо целует, Олег прижимает его к кафелю. Они оба потные, провонявшие хлоркой и приторным трупным ядом, цепляются друг за друга, истерично сталкиваются губами; они абсолютно точно в пизде и это заводит. Всегда заводило. Ну правда, ну объективно, как будто с самого начала было норм — не было же, вот совсем не близко. Наглаживая вздрагивающие рëбра, Олег говорит: «собирай вещи, нам нужно уехать». Сергей кивает. Олег сразу после душа, голый, обтекая на полы, с телефона бронирует билеты на самолёт: чем быстрее, тем лучше. Беги, кролик, беги. Сергей на фоне шлëпает босыми ногами туда-сюда, пакуя манатки. Потом едут к Олегу. Олег закидывает шмот в палëную адидасовскую сумку и на круге почëта по опустевшей хате понимает: он не жалеет. Ему не жалко сбегать: тут его ничего не держит. Держит только то, что за руку. Горячее, близкое. Рыжее. Уже в Пулково Олег отписывает директору, что по семейным обстоятельствам вынужден экстренно вернуться домой, в Ебейнейск, простите-извините — и в курилке оплавляет микросимку. Сергей свою перекусывает. Вот и всё. Вся конспирация, в смысле. А история не всё, история только начинается: они стоят у рейсового табло. — И куда мы? — спрашивает Сергей. — В Ригу, — отвечает Олег. — А дальше? — Подумаем, — Олег зевает. Стрессовый адреналин схлынул, накатив двойную усталость. Сергей зевает следом. — Давай в Италию? — предлагает. — Свою кофейню откроем? — хмыкает Олег. И лезет в подкладку за таблеткой негрустина. — В светло-оранжевых тонах, — совершенно серьёзно говорит Сергей. — Ну, если в светло-оранжевых… — Олег разводит руками. Таблетка в кулаке ломается с глухим хрустом. — То что? — Сергей подставляет ладонь за своей половиной. — То, тогда, конечно, давай, — соглашается Олег. И глотает. Рыжий, так-то, его любимый цвет. Как тут не согласиться.