Громче

Олег просыпается, ощущая, как на него наваливается что-то тяжелое и многозначительно тычется между бедер. Все же, укладывать Игоря спать в восемь вечера в воскресенье, было не лучшей идеей. Часы показывают 5:30, а он уже проснулся и полон сил. Волков поворачивает голову, чешет тому затылок с густыми волнистыми волосами и выдыхает: — Дай хоть таблетки выпью. Лицо Игоря искажается гримасой недовольства, но Волков этого не видит, пытаясь дотянуться до блистера на журнальном столике. Не успевает. Гром отпинывает столик куда подальше босой пяткой: — Нахер тебе эти таблетки, Олеж, они же притупляют ощущения? — Вот именно, что притупляют. Ты елду свою видел? — кивает Волков согласно. Как оказалось, таблетки от его болевого синдрома заодно помогали избавиться от пиздоплясок с разработкой. Плюнул, всунул и погнали — красота. — Давай без них, я аккуратно, — слышится за спиной. Олег умоляюще смотрит на часы, надеясь, что те прогонят неугомонного Игоря на работу — 5:33 — не прогонят. Он смотрит с недоверием, но все равно поддается, сгибая одну ногу в колене, чтобы было удобнее. Игорь с минуту возится в поисках смазки, ожидание кажется мучительным и почти смущающим. Пальцы касаются входа, скользкие и холодные, заставляя едва заметно дернуться. Другая рука, то ли придерживая для верности, то ли успокаивая, ложится на плечо. Первое, — понимает Олег, когда два длинных пальца входят сразу до основания, заставляя стиснуть зубы: — Это твое блядское аккуратно, Игорь?! — хрипит недовольно в стенку перед своим лицом. Игорь не отвечает, только спускает руку с плеча ниже, обхватывая член. Злиться уже не получается. Особенно досадно оттого, что Игорь слушается. Становится почти до усрачки нежным: еще чуть-чуть, и можно будет говорить «любящим», но это слово уж больно горчит на языке. Поэтому Олег не говорит. Не говорит в принципе ничего, только на стену пялится, почему-то стараясь не чувствовать и не возбуждаться — тоже упрямый козел, не любит играть по чужим правилам. Впрочем, выходит отвратительно плохо, отчасти потому, что никак не удаётся абстрагироваться. Со стороны Грома это не просто способ получить разрядку, понимает Олег, это если и не высокопарная любовь, то, как минимум, желание. И это ощущение чужих пальцев, медленно скользящих внутри между поцелуями в шею, начинает сводить с ума: — Ты, блядь, резче давай, опоздаешь на работу, — выходит слишком нервно и слишком на выдохе. Они вечно спорят, и теперь, резко просовывая уже три пальца и, как нарочно, впечатывая их подушечками аккурат в простату, Игорь молча доказывает — блядь здесь не он. Олег хнычет почти жалобно, притягивая коленку ближе к груди. Ему не нравится чувствовать — всего вдруг становится слишком много, нестерпимо настолько, что щеки заливает краской, а привычная утренняя ломота в теле становится едва заметной. Волков обычно тихий, настолько, что даже чуть более шумный выдох воспринимается как лучший комплимент, поэтому сейчас, слыша такой надлом в чужом голосе, Игорь ловит азарт, сильнее сжимая пальцы вокруг головки. Собственное возбуждение тугим узлом скручивается где-то внизу живота. Но Игорю теперь не до этого, он ведёт другую игру. Секс у них был далеко не впервые, но негласное правило «Не смотри, не люби, не целуй» Гром никогда не решался нарушать. С первого раза понял — лицом к стене, жестко и радикально, как отбойный молоток, до разрядки. Олег с ним никогда не кончал. Гром вначале парился, что плох в постели, а потом ему голову хорошенько промыли, ткнув в строку с побочками в инструкции препарата: — Ну, не могу я, — констатировал Волков. — Тогда зачем это самопожертвование? — нетрудно догадаться, что на вопрос он не ответил. По крайней мере, не словами уж точно. Но трогать, неожиданно, стало можно. «Словно дикого зверя приручаю», — смеялся Игорь, конечно, не вслух. Клал ладони на грудь, там, где из-за ранений не росли волосы, гладил. Олег не ластился, но и не одергивал очередной грубостью по типу: «За дело возьмись». Волков привыкал, медленно и постепенно, может, даже сам того не понимая, привыкал быть любимым. Все эти знания пригодились ему совершенно неожиданно утром понедельника. Он с надеждой смотрел на пачку таблеток в углу на столике и мечтал закинуться, просто чтобы перестать чувствовать. Игорь не делал больно, разве что изредка и совершенно случайно, но именно это и было страшнее всего. Головка члена, такая же скользкая, как пальцы, но уже горячая, была приставлена ко входу. Прямо сейчас, в эту секунду, Олег был на краю пропасти, в которую было так страшно шагать, но вместе с тем так хотелось упасть. — Олеж, давай сам, — прозвучало приговором. Толкать в спину его не будут. Здесь все слишком честные для таких пакостей. Он выдохнул, гулко и почти скрипя. Притянул чуть выше и вторую коленку, чувствуя, как крепкие руки обнимают торс. Олегу должно быть больно — ему всегда здесь больно — но почему-то ничего кроме тепла он не ощущает, закрывая нахрен глаза. — Давай, — будто почувствовав чужую слабость, звучит над ухом. Звучит не как приказ и даже не как просьба. Чисто, открыто и всепрощающе. В груди колышется что-то странное и совершенно непростительное — Олег подаётся назад. Он понимает, что произошло, слишком поздно, когда чужие губы уже собирают соль с уголков глаз. Чувствует, как распирает изнутри, и как, крепко обняв, Игорь не дает отстраниться. — Мудак, — хрипло, от ощущения жестокого обмана. Игорь только смеется. Он-то знает, они оба знают — все было честно. Олег вырывается, растеряв всякую сентиментальность, бьет пяткой куда-то в бедро. Никакой любви, только потребности — громко звучит в голове, когда Гром, так его и не выпустив, плавно толкается, притягивая к себе за низ живота. Все тело буквально сводит судорогой от шероховатых ладоней, гладящих ребра. Выдох выходит жарким. У Волкова нет потребности в сексе — показывает невербально Игорь — а в ласке есть. И та сполна закрывается мягким поцелуем за ухом и ещё одним глубоким и плавным толчком. Его аж дугой выгибает и на секунду в глазах темнеет от переизбытка тактильных ощущений. И чувств. — Хватит, — звучит слишком жалко, как мольба о пощаде. Пальцы мелко подрагивают и, кажется, трудно дышать. — Хватит, — становится слишком приятно от руки, до беспредела скользкой, ходящей вдоль члена. Становится слишком стыдно от хлюпающих звуков сзади. Олегу просто становится слишком, будто бы душу наизнанку вывернули. Его слышат, но не слушают. И это решение — единственно правильное, потому что сам Олег не позволил бы, никогда и ни за что, повернуть своё раскрасневшееся лицо. В глазах плывет, но это совсем не важно, смысл этого действия, его посыл, все равно доходит без опоздания. Со скоростью света, отпечатывая лазурный голубой на его собственной сетчатке глаза. «Так смотрят, когда любят», — всхлипывает Олег. И это чувство, тупое и безрассудное, делающее больно, пожирающее изнутри, в ту самую секунду разгорается в нём самом, словно кто-то открыл пламени доступ к кислороду. Никакого секса — только любовь — эндорфинами растекается по венам. Сердце бьется бешено и, кажется, если точки опоры не найти, можно свихнуться нахрен, потеряться в пространстве. Поэтому Олег хватается, абсолютно неожиданно вцепляется в чужое предплечье, смотрит почти испуганно. Он не привык чувствовать, не научен. А теперь от сердца вдоль позвоночника такой жар расползается, что, кажется, можно сгореть. Игорь понимает его, как никто другой, как никогда другой, тушит страшное пламя влажным поцелуем. И сквозь этот страх и все сомнения пробивается что-то непременно жаркое, почти удушающее. Он захлебывается собственным стоном, выгибается, загнанный в клетку из чужих рук, чувствуя, как наступает разрядка. — Охренеть, — куда-то на ухо выдыхает Игорь. Олег понимает, что и правда «охренеть», только когда чувствует, как чужие пальцы размазывают ещё теплую жидкость по животу. И он впервые позволяет себе вжаться плотнее, зажмурив глаза, чтобы просто чувствовать, чувствовать, чувствовать. Загнанное биение сердца, перекатывающиеся под тугой кожей мышцы, вдохи и выдохи. Чувствовать все, каждой клеточкой своего тела, принимая этот жар, эту ласку и эту любовь. Олег просыпается в девять и, заводя руку за спину, понимает, что это не было сном. Журнальный столик подвинут на место, а рядом с парой таблеток услужливо поставлен стакан. Тело привычно ноет, а в голове всплывают бесконечные хаотичные поцелуи в щеки, виски и шею. Он закидывает в рот отраву. Улыбается и, взглянув ещё раз на часы, набирает Игорю смс: «Не опоздал?»