ночные прогулки и детские сказки

ночью библиотека кажется ещё больше, ещё необъятнее и будто бы даже немного устрашающей. не сильно помогают и свечи, по зале в количестве более чем достаточном расставленные — не врежешься носом в стеллаж, — но детские страхи всё равно за пальцы кусают цепко, вынуждая вглядываться до рези, до боли в тёмные углы в поисках… кого? врагов припрятавшихся? монстров? право, глупость какая. за спиной раздаётся грохот. Алина на месте подпрыгивает, словно рядом взорвался снаряд, — с такой силой по перепонкам бьёт звуковая волна — да рот двумя ладонями закрывает, стискивает, силясь сдержать крик. осознание, что это была дверь, приходит далеко не сразу. тяжелая дубовая дверь. Алина пялится на неё добрую минуту да желание сдерживает подойти и ударить или хотя бы погрозить кулаком: за собственный испуг, за сердце, что до сих пор где-то в горле грохочет. но дверь выглядит внушительно и даже угрожающе, а конечности жалко: Алина до сих пор фантомную боль в сломанных Зоей рёбрах чувствует, и потому лишь разворачивается гордо. а после глушит хихиканье рукой. хороша избавительница от каньона, что в драку готова броситься даже с дверью — вот уж действительно достойный противник. Мал бы гордился. прозвище бы новое придумал: «Алина Старкова — заклинательница дверей, неплохо звучит, а?» но Мала нет рядом, Мал далеко и о ней не помнит даже, а Алина мысли все о нём мигом гонит, — старается гнать — чтобы ещё горше, ещё тоскливее не стало. она почти жмурится, делая шаг осторожный-осторожный, замирая внутренне в ожидании оглушительного скрипа — легко вспомнить, как скрипел да стонал изношенный пол в библиотеке князя, как мигом будил, если не весь этаж, то бдительную Ану Кую, вынуждая Алину, босую и в одной сорочке, дрожать да прятаться за пыльными стеллажами, — но только малый дворец крепок и сбит, лишь едва слышно шуршат по дереву подошвы её домашних туфелек. прошли недели, месяцы, как Дарклинг её привёл, а Алина всё привыкнуть не может, на цыпочках ходит по месту, что должно бы величать домом. пахнет деревом, пахнет книгами, чем-то будто бы сладковатым и свежим, совсем не так, как в библиотеке Керамзина: там пахло сыростью, пахло пыльной бумагой и книги там стояли старые-старые, с изорванными корешками и обложками или вовсе без — казалось, дотронешься, и она, книга, рассыпется в пыль прямо в руках. здесь же книги древние, Алина уже не один фолиант в руке держала, но выглядят так, будто их и не трогали до неё вовсе, будто заколдованные. вся библиотека, весь малый дворец так в её глазах выглядят. заколдованными. Алина крадётся меж стеллажей, как преступница; также кралась и по темноте коридоров: ей никто не говорил о запретах, не говорил о комендантском часе, да и представить сложно, как Дарклинг бы отругал и поставил в угол за ночные походы, но привычка эта — от каждого шороха вздрагивать да ходить оглядываясь — приросла к ней, видимо, второй (или первой?) кожей. при мыслях о Дарклинге углы губ ползут в улыбке. нужный отдел находится быстро; нашёлся б быстрее, если бы Алина не путала право и лево с тем особым кретинизмом, что явно не присущ хорошим картографам (как хорошо, что она никогда и не претендовала). она ведёт кончиками пальцев по переплётам, подушечками оглаживает знакомые выбитые названия — «линия изумруда», «понятие бесконечности», «когда снится лес», — и не находит нужного. проклятье! нет, она точно была где-то здесь, Алина видела её совсем недавно — и двух дней не прошло. она задумчиво жуёт щёку и уже думает об уходе, когда замечает. буквы золотые, выбитые, и блестят в полутьме едва ли не издевательски. с одной из верхних полок — и какой (не) человек додумался её туда поставить? Алина едва ли не топает ногой обиженно, но лишь тяжким-тяжким вздохом сдувает с носа непослушную прядь. и начинает действовать. стремянку приходится тащить с другого отдела. она небольшая, едва Алине до груди доходит, но тяжелая и скрипит по половицам так неприятно, что зубы сводит. Алина не забирается, почти взлетает на пятую ступеньку. и всё равно не может дотянуться: пальцы едва мажут по дереву и уж точно не дотягиваются до кожаного переплёта. она про себя ругается, поднимаясь на носочки и замирая: стремянка под ней шатается не то, чтобы сильно, всё равно угрожающе — но кто откажется от цели, когда она так близко, манит золотым тиснением? Алина едва ли дышит, когда захватывает пальцами корешок; зубы крепче сжимает, когда одна из полок вжимается в тазовую косточку до боли; и выдыхает лишь тогда, когда долгожданная добыча оказывается вне плена стеллажа, а в её, Алины, руке. хочется издать радостный клич, но получается (успевается) лишь взвизгнуть тоненько, потому что то ли она оступается, то ли стремянка сама из под её ног убегает, но полы халата взлетают аметистовым почти над головой, а сама Алина летит вниз. недолго, правда, летит. над головой небо. красивое, испещренное тысячами? миллионами? мириадами? звёзд самых разных. то, что это стеклянный свод библиотеки понимается далеко не сразу. как и не сразу понимается, что её кости не рассыпаны по дереву, а очень даже целы и при ней. и пахнет не книгами, не библиотекой, а… зимой? еловыми ветками? ночью? Алина голову поворачивает медленно, а после сразу хочет зажмуриться, потому что кварцевые глаза смотрят на неё насмешливо, а сам их обладатель, она поклясться готова, беззвучно смеётся. над ней. Алина со стыда сгореть готова. потому что лежит на чужих руках лишь в халате и ночной рубашке, и те, спасите святые, задрались до колен. — отпустите.. отпусти, пожалуйста, тебе же тяжело, — под нос себе мямлит и всё таки жмурится стыдливо, как девочка маленькая. от смешка рядом Алина почти вздрагивает. а после её отпускают. не спеша, придерживая с такой нарочитой осторожностью, что впору почувствовать себя величайшей ценностью. Дарклинг наклоняется к ней, не убирая ладони, обжигающей даже сквозь плотную ткань спину, — на мгновение чудится, будто носом зарывается в растрепанные волосы, — и шепчет в самое ухо, пуская серебро мурашек по спине: — не тяжело. ты лёгкая, как пёрышко. а после отстраняется, оставляя растерянную, с растущим чувством холода. Алина не решается поднимать взгляда, вперивая его в пуговицы на чужом кафтане, делая вид, что изображенные на них солнца в затмении — самое интересное на свете, делая вид, что не выучила этот символ до каждой грани. Дарклинга не был во дворце больше недели, а она и не знает, куда он уезжал? на фронт? она и спросить не решится, поглощенная собственным стыдом. — я знаю множество людей, что влезли бы сюда ради старейших дневников, книг, написанных на человеческой коже человеческой же кровью, — Дарклинг хмыкает, цокает языком почти укоряюще, — но ты единственная, кто попытался умыкнуть детские сказки. Алина вспыхивает. Алина взгляд поднимает возмущенный. и понимает, что попалась. потому что Дарклинг улыбается. он улыбается. искренне, едва ли не зубами сверкая, а Алина, наверное, такую улыбку в первый раз видит, а потому замирает, не думая, как при этом выглядит. Дарклинг красив — невозможно красив, — его совсем не портят тени, залёгшие под глазами, не портят и другие следы усталости. но улыбающийся Дарклинг — это то, что достойно кисти церковных художников, изображающих святых. не пропадает очарование и тогда, когда его улыбка немного блекнет — до приподнятых уголков губ, и лишь усиливается, когда он наклоняется и пальцем проводит по тонкой книжечке в её руках. (Алина и не заметила, когда к груди прижала «язык шипов», как дорожайшее из сокровищ). — я уже и забыл, когда видел её в последний раз. и грусть тёплая, едва ли уловимая скользит в тихих словах. сердце Алины от этого почему-то сжимается. — в приюте нам редко читали сказки, — голос подскакивает на октаву или на две, и она, кажется, ещё больше покраснеть успевает, — у воспитателей были дела поважнее. а что может успокоить лучше в зимнюю ночь, когда метель едва ли не выбивает оконные рамы, чем истории о заколдованном принце-солдате и хитром лисе? — и тогда ты украла книгу? ей не нужно видеть себя в зеркало, чтобы понять, что глаза её превратились в два огромных блюдца, и, право, у неё даже рот от удивления остался открытым. Дарклинг выгибает бровь: — опыт, знаешь, ли чувствуется, — и смеётся. он над ней смеется! — одолжила. не с первого раза, правда, — Алина хочет звучать ворчливо, возмущённо, но углы губ сами тянут в улыбке. а после она всё-таки смеётся. хихикает заливисто. Дарклинг рядом лишь улыбается, не заливается следом смехом, как бы это сделал Мал, а просто улыбается немного расслаблено, — и глаза его в свете свечей поблескивают почти озорно, если так можно сказать о самом могущественном грише не Равки, мира — и Алине почему-то от этого теплее становится. уютнее. может быть, малый дворец всё-таки успеет стать её домом. Алина не говорит, что этой ночью метель завывала почти также громко, как в детстве — даром стёкла не дребезжали, что она себя вновь почувствовала одинокой и маленькой, не способной без сказки на ночь уснуть. Дарклингу это и не нужно, кварцевые глаза её словно насквозь видят, когда он голову наклоняет, спрашивает почти буднично: — в твоей комнате стоит укрепить окна? и в этом вопросе чудится то, о чём Алина уже и забыла — забота. о ней, не как о заклинательнице солнца, не как о спасительнице, не как о единственном шансе равке. Алина улыбается. смущенно, подбородком кивает на сборник сказок, что прижимает к собственной груди. — мне достаточно этого. Дарклинг отражает её улыбку, наполняет её чем-то неведомым. ожиданием? надеждой? чем-то ещё, что Алина просто определить не может. и мимолётно поправляет волосы у её лба, почти касаясь разгоряченной кожи костяшками. Алина замирает. Алина едва дышит. его запахом. им. усмешка на чувственных губах становится мягче, интимнее: — возможно, когда-нибудь ты прочтёшь их мне. и Дарклинг разворачивается. половицы не шуршат под подошвами его сапог. не стучат каблуки. или все звуки глушит биение её, Алины, сердца? книга выскальзывает из рук. бьётся о дерево, наверняка, с глухим стуком. Дарклинг почему-то даже не оборачивается.