Сорок

- Отец Фуко, вы с отцом Огюстом были весьма… Дружны. Правильно? Лицо у следователя было надменное и скучающее. То ли он считал, что сидящий перед ним священник говорит слишком медленно, - а там, за дверью в импровизированную допросную таких ещё с десяток, - то ли и вовсе уверен был, что беседовать с каждым, - а с этим в особенности, - нет никакого смысла, и так он, первая ищейка столицы, - только зря теряет время. Фуко кивнул, сбивчиво и неровно, показалось, что просто дёрнулся. И ему кивнули в ответ: - Расскажите о нём. Всё, что помните. Всё, что посчитаете нужным. Следователь разложил у себя на коленях чистый листок, примостив под него в качестве опоры какую-то книгу, - неужели молитвенник? – и, вооружившись пером, уточнил: - А самого-то вас, ещё раз, как? Полным именем. Это, святой отец, для протокола. Священник молчал для такого простого вопроса слишком долго, будто имя своё позабыл. На самом же деле губы, запёкшиеся от долгого плача, никак не желали расклеиваться, а голос свой Фуко и вовсе где-то потерял, хотя этим утром именно на его крики, полные отчаяния и ужаса, сбежалась вся церковь. - Л-Лорент Фуко. – Он с трудом выдавил из себя имя, чтобы следователю было уже, что записать, и тогда, явно собираясь с силами, замолчал снова. Лорент смотрел перед собой прямо. По направлению взгляда могло показаться, что прямо на выходящие из-под пера буквы, но выражение его глаз, совершенно отсутствующее, подсказывало – сейчас священник не видел перед собой ничего. Они с отцом Огюстом и впрямь были очень дружны. Тот был всегда спокоен, ростом высок и лицом красив. Бледен, но тоже как-то красиво, а не болезненно, как сам Фуко. Они познакомились, когда Огюста, - вроде бы, за ораторское мастерство для городка, где он раньше служил, слишком выдающееся, - перевели в столицу, сразу в Королевский собор. После первой же вечерней, - её тогда вёл сам настоятель, - он, ни с кем ещё как следует не знакомый, подошёл к Фуко и спросил по порядку: о самочувствии, имя и не хочет ли тот ему кое в чём помочь. Лорент выглядел так, словно умирает или уже умер, всегда. И все здешние, включая прихожан, к этому привыкли. Он чувствовал себя почти голым, когда его, вопреки правилам, звали по имени, и совершенно не хотел кому-либо в столь поздний час помогать. Но по безволию своему согласился. Оказалось, приезжего, рыжего по-южному, зовут по-восточному - Эджáр. И помощь ему требуется лишь в том, чтобы разложить книги. Правда, книг много. Он рассказал, что собирает их, разные - от красивых молитвенников до сборников сказок с цветными картинками, что извозчик, увидев всю эту кипу, был не в восторге и раз сто спросил, точно ли святой отец хочет тащить всё это с собой, что сам он, к стыду своему, точно всё это тащить хотел, и теперь просто не уснёт, пока как следует их не расставит на полках. У настоятеля он даже выпросил для этого шкаф чуть побольше тех, что обычно стояли у священников в комнатах. И сам непременно провозился бы допоздна, потом бы не выспался, а потом… Говорил Огюст много, самозабвенно и не спеша, точно сказку читал или проповедь. И в благодарность за помощь, заверив, что отказы не принимаются, подарил Фуко небольшой молитвенник, украшенный серебристым. - Возьмите, Лорент, пожалуйста, возьмите. Он совершенно точно вам к лицу. Мне сразу так показалось: он - ваш. Лорент отпираться особо не стал, раздумывать над тем, как к лицу может быть книга, - это ведь не одежда, - тоже. И поспешил пожелать доброй ночи. На следующий день Эджар пригласил его перед ужином вместе пройтись по саду, хвалил здешние ухоженные розы, вздыхал с искренним сожалением, когда Фуко, поддержания разговора ради, вспомнил, что настоятель всё пытался вырастить синие, как на флаге, но не сумел - не прижились, все повяли, хотя у дворца ведь как-то растут, а настоятель там был, сам видел. Огюст, - во дворце он ещё не был, но в эту минуту, наверное, очень захотел, - задумчиво произнёс: - Видно, некоторая красота не для каждых глаз. И с тех пор их совместные прогулки стали повторяться. Эджар настойчиво совал ему книги, - правда, уже не в подарок, просто почитать, - жалуясь, что ему не с кем обсудить сюжет, а то, что Фуко наотрез отказывался читать - с огромным упорством ему пересказывал. Позже выяснилось, что при такой сильной любви к книгам, стихов он не любил совсем - они у Огюста все почему-то ассоциировались с уличными шутами и их песенками. А ещё позже оказалось, что вытаскивать Лорента, вечно запирающегося где-то, на воздух, у него получается даже лучше, чем у настоятеля, который в таких случаях чаще всего просто вооружался авторитетом и превращал просьбу выйти подышать в приказ. Спустя какое-то время Фуко даже рассказал ему, хотя долго это сделать боялся, что полтора месяца был в лечебнице за северными воротами. А Эджар сделал вид, что слышит это впервые, что никто из здешних не поделился с ним этим сразу же, как он стал слишком часто появляться рядом с нервозным священником, который проповеди вёл реже всех. Огюст же на проповедях блистал - талант его к речи и впрямь был велик, он хорошо, правильно управлял голосом, никогда не запинался, очень неплохо пел и прекрасно держал внимание. Когда службу вёл он, на перешёптывания не отвлекались даже дети. Дети вообще любили его, а он - их. Дошло до того, что он попросил у настоятеля ещё одну комнату, столы-стулья туда и позволения лично учить всех желающих читать. Настоятель для порядка, конечно, поотказывал, - школы были при других церквях, при Королевской не полагалось, - но в итоге махнул рукой, разрешив, если Эджару уж так хочется, читать детям бедняков свои книжки. Лорент, когда узнал, хоть за него и порадовался, но с неловкостью попросил: - Только меня туда не зовите. Я детей… Не очень. Я их вообще боюсь. Огюст посмеялся, развёл руками в веснушках. - К ним просто нужен верный подход. И пару раз всё-таки позвал, вежливости ради или надеясь, что Фуко передумает и согласится. Лорент не передумал, в комнату эту, названную классом, - находилась она к спальням близко, и в дневное время крыло это пустовало, - не заглянул ни разу, но с готовностью шёл за Эджаром в любое другое место, куда тот звал. Ведь это именно он, совершенно невозмутимый, а, главное, единственный из всех, последовал за Фуко, когда тот, не выдержав зрелища, зажимая себе рот ладонью, сбежал с площади в переулок и там безвольно привалился к стене. От зрелища-то он убежал - звуки никуда не делись. Он по-прежнему слышал плеть, слышал крики, такие истошные, такие пронзительные, что дурно сделалось снова. Эджар тогда придержал его за плечи, придержал ему волосы, протянул платок. Затем с сожалением произнёс: - Если вы ещё раз вот так убежите с экзекуции, вас сочтут больным. Опять. - Будто признак душевного здоровья - спокойно на подобное смотреть! - В следующий раз нажалуйтесь на самочувствие и просто не идите, хорошо? Или я вас куда-нибудь заберу. Придумаем что-то. А теперь идёмте. Огюст взял его, мелко дрожащего, под руку и повёл от площади прочь. Всё это Лорент, сидя в одной из каморок, предназначенных для уединения в молитве, всхлипывая и сбиваясь, рассказывал следователю. Тот записывал, в перерывах игрался с пером и продолжал спрашивать: - Выходит, вы знакомы четыре года, с самого его приезда. И много времени проводили вместе. Так? - Так. Глаза у Фуко были стеклянные-стеклянные, даже их красивого цвета за слезами было не разглядеть. - Но в класс вы к нему не заходили никогда, потому что… Боитесь детей. - Прозвучало то ли с издёвкой, то ли с недоверием. Следователь отложил бумаги, поднялся, прошёлся по комнатушке кругом, - хотя было бы там особенно, где ходить, - и встал у священника над душой, как допрашивающему и полагается. - Что ж, помимо этих… Занятий. Вы говорили, с детьми отец Огюст даже на службе ладил прекрасно. Что вы имели в виду? Лорент кое-как утёр слёзы, попытался собраться. Он помнил, как Эджар утешал девочку лет четырёх, что, доскакавшись по соборным ступеням, разбила о них колено – у него это получалось даже лучше, чем у её собственной матери, бесполезно торчавшей рядом. - Он… Он умел говорить так, чтобы его слушали. Не шептались, понимаете, не вскакивали во время службы, не отвлекались. Дети его любили. А какое это?… Закончить вопрос ему не позволили, следователь уточнил: - То есть, вы хотите сказать, что влияние на детей он имел какое-то особенное? - Можно и так сказать, но… - У Фуко из глаз снова покатилось. - У других священников, у вас, например, так не получалось, верно? Верно. У Лорента на службах дети позволяли себе даже бегать. И как-то швырнули в него. Чем-то. Дважды. Не попали ни разу. Он сморгнул слёзы. - Нет, но… Следователь прикрикнул: - Никаких «но», отец Фуко. Вопросы здесь задаю я, - и, увидев, как Лорент пристыжено опустил лицо, тут же смягчил голос, - Скажите, как вам кажется, было ли его обаяние настолько велико, чтобы ребёнок мог, скажем, пойти за ним куда-то? Книжку там почитать, картинки посмотреть. Не в класс, а в другое место. Один. Взгляд у Фуко впервые за весь разговор прояснился, даже голос в праведном возмущении окреп слегка – в него проскользнула присущая всем священникам горделивость. - На что вы намекаете? Следователь хлопнул ладонью по скамье, на которой сидел, так, что священник дёрнулся всем телом. Отчеканил: - Отвечайте на поставленный вопрос. Мог пойти за ним какой-нибудь ребёнок или нет? Лорент, помедлив, кивнул, - это и был ответ, единственный, на какой он был способен, - глянул в решетчатое окошко - ещё немного, и солнце покатится на запад. Этим утром город увидел отца Огюста растянутым между распахнутыми настежь дверями церкви. Его собственные одеяния, разорванные на лоскуты, овивали его руки, вынуждая висеть ровно. На груди его, криво вырезанная прямо на коже, красовалась цитата из старой ангельской книги, призывающая насильников, - а в особенности тех, кто в грехе своём не останавливался даже перед детьми, - наказывать, избавляя от органа, способствующего преступлению. На положенном месте у священника, полностью обнажённого, этого органа не наблюдалось - после исполнения ангельской воли ему его затолкали в рот, а затем перерезали запястья, оставляя, вероятно, ещё живого, истекать кровью до самого утра. К одной из дверей был приколочен лист бумаги, именуемый «Приговор». В нём, написанном вопреки всем правилам, безо всяких подписей и печатей, просто от руки, убитый обвинялся в надругательствах над сорока детьми обоих полов. А ступени, двери, даже путы, удерживающие тело, украшали детские вещи: ленточки, куклы, ночные рубашки. Один из церковных послушников, в то время как другие упрашивали зевак уйти, попытался поднять со ступеней измятую тряпичную куклу… И не смог. Она просто не поднималась, намертво приклеившись к камню, окружённая едва заметными разводами какой-то засохшей смолы. Люди до самого вечера приходили смотреть, как послушники ползают на коленях, отмывая ступени и двери. Смола поддавалась плохо - ткань с игрушек и одежды, ею пропитавшаяся, не желала покидать ни камня, ни, тем более, дерева, что с ней ни делай. В городе говорили: это немыслимо. Чтобы такое и прямо у входа в главный в королевстве собор. Чтобы такое – и ни для кого не заметно. Торговцы и сплетники раньше прибытия стражи и следователя поняли, что очевидцев сему преступлению нет и не будет – священники просыпались всех раньше, за ними те, кто просили милостыню, за ними те, кто продавали молоко. И все они видели одно и то же – результат. Сомневаться не стоило – это сделали ночью. Не разбудив при том никого в соборе, выволокли отца Огюста из его комнаты, сумели раздеть, - или заставить раздеться, - искалечить, привязать к дверям, - да одни двери эти открывались с грохотом! – убить и расклеить кругом всё то, что теперь не отклеивалось. В городе говорили: это было невозможно. Чтобы никто не проснулся от криков или чтобы сам убиваемый не кричал, чтобы с улицы, в конце концов, никто ничего… Говорили, один из священников, увидев эту картину, на месте лишился чувств. А ещё спорили, правда ли это – то, что в «приговоре» написано. К моменту, когда следователь, - лучший в столице, - добрался до дверей собора, споры на эту тему успели несколько раз перерасти в драки. Стража людей разнимала, по-своему успокаивала, а особенно в своей правоте уверенных уводила, как очевидцев, говоря, что раз уж им есть, что сказать – пускай скажут это следователю на допросе. Когда он со священниками закончит, разумеется. Никто и не сомневался, что из двух дел – обвинения убитого и самого убийства расследовать будут сначала второе. И дайте ангелы, чтобы до расследования первого вообще дошло. - Свободны, - Следователь махнул на дверь, - Остальных можете попросить пока расходиться, мне сейчас настоятель нужен. - Вы думаете, что он… Что он мог?.. - А вы не думаете? Свободны, я сказал. И настоятеля мне, срочно. *** Лорент не помнил, как оказался здесь. Выскочив из допросной, заплаканный и едва ли что-то перед собой видящий, передав кому-то, что настоятеля срочно требуют, он быстрым шагом ринулся прочь, не разбирая дороги и ни на кого не оглядываясь по пути. Не было больше Огюста, чтобы его остановить. Остановился Фуко сам, когда увидел перед собой воду вместо земли, замер в нерешительности и после недолгого промедления понял, что стоит на небольшом мостике, кончающемся на середине. С этого места обычно рыбачили, сейчас же тут не было никого. Озеро отражало серое, потемневшее небо и фигуру, стоящую на самом краю. Священник хотел было сесть, как рыбаки сидели, прямо на мостик, но побоялся, что при этом оступится. Голову вело. Хотелось рыдать, хотя и до прибытия следователя, и во время разговора с ним он нарыдался достаточно. Возвращаться не хотелось, ведь, вернувшись, придётся узнать, на чём следователь с настоятелем всё-таки сошлись. Лорент тронул крестик, висящий у него на шее, проверяя, не потерял ли. Он ни разу в жизни его не терял, но проверял постоянно. Это была нервная привычка, ничем, кроме тревоги, не подкреплённая, и Эджар, в своё время заметив за ним таковую, не ленился каждый раз его останавливать, мягко ловить за руку и повторять, что проверять нет нужды: даже если и потерял, что с того? Серебряных крестиков в Королевском соборе на всех хватит, и не случалось ещё такого, чтоб какой-то священник без своего оставался, да и сам Фуко за столько лет их знакомства ещё ни разу ничего не потерял. Вот и теперь крестик был на месте, а за запястье взять, прерывая эту проверку, было некому. Лорент всхлипнул в голос, сам этого звука испугался, на мгновение зажал себе рот, протёр глаза и попытался дышать, размеренно, глубоко, в том темпе, в котором Огюст заставлял его дышать каждый раз, как требовалось быстро успокоиться. Обычно без самого Огюста это не получалось, теперь же почему-то почти удалось. Вспомнились слова следователя, его резковатый, самодовольный тон, и горе уступило место негодованию. «А вы не думаете?». Нет. Нет и ещё раз нет. Фуко отыскал у себя платок, промокнул лицо. Он не знал, - даже представить не мог! - кому и за что могло бы потребоваться так жестоко, - да как угодно, на самом деле, - лишать Эджара жизни, но точно знал, - верил, - что написанное на листке было ложью, выдумкой, оправданием. Но разве такое можно хоть чем-нибудь оправдать? Разве можно верить тому, что написано рядом с искалеченным телом? Разве люди, сотворившие подобное, вообще могут не лгать? Когда озеро отразило вторую фигуру, а за ней и третью, неожиданно появившуюся у него со спины, Лорент охнул и дёрнулся от испуга так, что едва не полетел прямиком в воду. Удержали. Цепко и очень вовремя поймали за руки с двух сторон. И принялись извиняться в два голоса: - Святой отец, ради ангелов, извините. Не хотели напугать вас. - Святой отец, мы здесь удочку ищем, утром забыли. Не видели удочки? Его, всё так же придерживая, развернули - к фигурам лицом, спиной к воде. И он увидел перед собой двоих - юношу и девушку, одинаково смуглых, кучерявых, черноволосых и в целом - одинаковых. Растерянно мотнул головой. Никакой удочки на мостике не было, а сердце у него теперь оглушительно колотилось. Он позволил под руки увести себя от воды подальше и усадить на траву. Брат и сестра, - иначе оказаться просто не могло, у них было одно на двоих лицо, одни на двоих мимика и повадки, - опустились рядом, от него с двух сторон. Юноша мягко коснулся его плеча, попытался заглянуть в лицо: - Что с вами? - В голосе его слышалось участие, но глаза, чёрные-чёрные, вот они показались злыми. Девушка прервала его: - Нико, ты дурак? Ты разве не слышал, что сегодня произошло? - И тоже наклонилась к священнику, взяв его за другое плечо, - Простите моего брата, он любую новость способен прощёлкать. Вас это, должно быть, испугало? Нас, признаться, тоже. Весь город теперь на ушах. Сильнее всего Лорента в эту секнуду испугало то, что девушка назвала произошедшее «новостью». Не «ужасом», не «кошмаром». «Новостью». Точно убитый в дверях собора ангельский слуга был лишь хорошим поводом для городских сплетен. - Он… Был моим другом. - Кое-как выдавил из себя священник, надеясь хоть так придать их беседе должной уважительности. Юноша вскинул тёмные, острые, бесовские брови: - Вот как? А вы разве не читали, что было написано на дверях? - Нико! - Сестра одёрнула его, и хотела, кажется, даже стукнуть, но потянуться через священника для этого постеснялась. Лорент моргнул несколько раз подряд. Два голоса с двух сторон действовали на него странно. - Это ложь. - Проговорил он так твёрдо, как только смог, даже с некоторым укором, - Он… Он неспособен был на такое. Неужели вы в это верите? Кто в городе так говорит? Девушка пожала смуглыми плечами. Платье её, для здешних мест слишком открытое, обнажало их полностью. - Признаться, многие в городе так говорят. Не успел священник и обернуться на неё, Нико отвлёк его на себя: - Святой отец, подумайте, сорок человек. И у всех есть родители. Если заговорят только они, уже будет много. Сорок человек. И чтобы никто не заметил, никто не нажаловался и не воспротивился, этим наделав шуму! Это не укладывалось в голове. Впрочем, убийства же этого чудовищного тоже не заметил никто, хотя и оно просто никак не могло совершиться бесшумно. Лорент поднялся, нет, вскочил на ноги. Его повело, но он этого, кажется, и не заметил. - Я не верю. Отец Огюст был добрым, честным человеком. Он бы никогда… Девушка, явно разволновавшись, вскочила вместе с ним. - Вас проводить до собора? Вас пошатывает. И брат её сидеть не остался. Как встал - почему-то показался выше. - Это мы его убили, святой отец. Фуко на эти слова обернулся, подумал было, что померещилось, но этот Нико, сказанным явно гордый, повторил всё ещё раз. - Вам не послышалось. Мы. Мы двое. Не сами, конечно, но идея была только наша. Он говорил это и с каждым словом будто взрослел. А сестра, стоя у священника за спиной, вторила ему: - Отец Огюст чудовище, и такую смерть он заслужил. Лорент не понимал уже, стоит ли, сидит или падает, не мог выжать из себя ни слова, ни звука, только оглядывался на обоих по очереди, и от этого начинала кружиться голова. - Он здесь четыре года, святой отец. А нам обоим по шестнадцать. Это стоило запомнить? Возраст? Отличительные черты? Парочка была, безусловно, выделяющейся. Их найдут. Их непременно найдут, если он как следует их опишет. А он опишет? А ему позволят вообще уйти? - Правда бывает ужасна, но уж какова есть. - Так странно видеть кого-то о нём плачущим… Вышло так, что они говорили по очереди, точно злые духи, окружившие со всех сторон, лицами одинаковые и голосами отличающиеся едва-едва. Лорент содрогнулся. Злые духи. Не то ли это самое, что вампиры? Вампира он уже, к стыду своему, видел однажды. Причем не раз. От вампира этого ему лучше всего помогали лекарства, выписанные хозяином лечебницы за северной чертой. Не могут ли и эти двое в таком случае быть… Девушка вдруг спросила: - Мы никого вам не напоминаем? Фуко на этот вопрос, слишком уж неожиданный, развернулся к ней полностью - юноше открыл спину. Прищурился. Нет, он их совершенно точно видел впервые, да и не так много в столице было людей, способных похвастаться восточной внешностью. Даже Эджар с его глазами, как чернила, казался диковинкой. Не услышав ответа, но прочитав его у священник на лице, девушка рассмеялась, неловко и нервно, махнула рукой. - Ладно-ладно, не воспринимайте всерьёз. Просто у отца Огюста среди книг была одна, сказка, про сестру и брата, ищущих золотой виноград в Восточной пустыне. Он сказал, мы на них страшно похожи. И позвал нас на книгу эту посмотреть. Кстати, он был прав. Мы и впрямь на них так похожи, аж страшно. Лорент попытался вспомнить такую книгу - не сумел. Шагнул было к девушке, обогнуть её и быстрее уйти, рассказать всё настоятелю, самому следователю, если тот ещё не ушёл, но и этого не смог сделать - его ухватили сзади, поперек шеи, и чем-то зажали рот, нос. Он вдохнул, перепуганно и оттого очень глубоко. Ощутил - лаванда. И безвольно закрыл глаза. Как очнулся - темнота вокруг, редкие звёзды поблёскивают в озёрной глади, сверчков слышно в траве. И никого рядом. До собора добрался легко - чувствовал себя так, словно хорошо выспался. А там выяснилось, что уже хорошо за полночь, и никто не ложился спать, пока он не вернётся. О том, что случилось у озера, Фуко рассказал настоятелю лишь наутро, - раньше слушать его просто не захотели, - а тот, покивав, велел успокоиться и забыть. Искать книгу о золотом винограде не захотел сам и ему посоветовал глупостями не заниматься. Сказал: - Ангелы видят всё. Отец Огюст был человеком доброго сердца и чистой души. Грешно обвинять его в подобном. Духи тебе повстречались, живые люди или ещё что - знай, речи их лживы и нечисты. И не слушай. Ради успокоения своей же души о его душе помолись. Спустя неделю церковь во всеуслышанье заявила о невиновности отца Огюста, а следователь исчез, не подтвердив этого и не опровергнув. Только слухи пошли по столице, будто выяснилось, что никто из собора творящегося прямо на ступенях ужаса не заметил, потому как всех, включая самого Огюста, усыпили каким-то снадобьем. Поговаривали, из котлов, где готовилась еда одна для всех, в тот вечер странно пахло лавандой. Выяснение произошедшего закончили, не начав. Убийц объявили неуловимыми, отца Огюста - святым. Однако, книгу Лорент поискать всё-таки решил, - пока вещи Эджара не собрали и не унесли, - и нашёл - там и впрямь было про брата и про сестру, про Восточную пустыню и золотой виноград, дарующий бесконечные блага тому, кто найдёт и съест его, а герои на картинках, - их было немного, но были они удивительной красоты, - и впрямь походили на тех, с кем он повстречался у озера. Доказывало ли это что-нибудь? Фуко не знал. Он порывался показать это настоятелю, но не находил ни подходящего момента, ни смелости в себе. Он порывался написать хозяину лечебницы с вопросом, не мог ли его шаткий разум всё это просто выдумать, основываясь на картинках из книги, которые Лорент, хоть и помнил, что не видел ни разу, - читать сказки Эджар никогда ему не предлагал, - мог всё-таки видеть и просто об этом забыть. Но в итоге одно за одним сжигал начатые письма. Четыре года прошло. Доктор Гебур, должно быть, и помнить его не помнит. А если лечебницей управляет теперь не он? И не спросить ведь ни у кого - что-нибудь заподозрят. А если о письме узнают? А если снова туда упекут? А если?.. Так прошёл год. Об Огюсте, хоть невиновным его и признали, почему-то не говорили совсем, точно не было его. Молчали все: настоятель, священники, прихожане. И Лорент на людях тоже молчал. А сам запирался, где только удастся, молился часами, упрашивая ангелов позволить ему просто узнать правду и в том найти успокоение. Он, хоть и пил прописанное Гебуром лекарство, видел сны. В них был Эджар, живой, мёртвый, раздетый, распятый, в них были эти двое, золотая лоза и страшный великан, охраняющий ворота в сад, где виноград рос. Ангелы ответили в тот день, когда настал черёд Фуко ехать в городскую темницу исповедовать приговорённых к казни - священники из разных церквей делали это по очереди и, хоть Королевский собор и пользовался некоторыми привилегиями, избавление от этой обязанности в их список не входило, а на неприятное дело это отправляли обычно в чём-то провинившихся. Лорент на этот раз вызвался сам - виноватым в чём-то он тоже назначил себя сам, и сам же наказывал. Он исповедал немногословного и печального немолодого вора, - всем ворам в столице грозила виселица, - затем снова вора, грубого и диковатого, но крестившегося вполне искренне, третий плюнул ему под ноги и от исповеди отказался, а четвёртой, как сказала охрана, была девушка, укравшая недостаточно, чтобы за это казнить, но подкрепившая своё преступление дважды - раз она бесстрашно бросилась на поймавших её стражей, вытянув откуда-то из-под платья нож, и второй раз воткнула шпильку одному из охранников в руку. Увидев, как Фуко посерьёзнел, его тут же поспешили со смешком успокоить: - Но вы не бойтесь, святой отец, она в кандалах и как следует осмотрена. Ничего острого при ней нет и вас она не тронет. Вот только исповеди захочет вряд ли… Ну так оно и хорошо, да? Быстрее освободитесь. Лорент пробормотал что-то о том, что он и не спешит никуда, а исповедь - святая необходимость. И скользнул в отворенную для него камеру. Девушку он узнал сразу. А она совершенно точно узнала его. И, увидев, как он дёрнулся обратно, - в случае проблем в дверь полагалось просто постучать, - попросила: - Святой отец, не надо. Меня затаскают по допросам. Она была бледна, платье не закрывало плечи, а, стало быть, и разбросанные по ним синяки, а волосы, - в тот вечер, помнится, длинные, - были острижены совсем коротко. Так, если бы не платье, её от брата совсем невозможно было бы отличить. Фуко остановился, разглядывая её с каким-то испугом. Охранники не соврали - девушка была скована по рукам, а потрёпанный вид её, расставленные по телу лиловые пятна намекали, каким способом воровку осматривали здесь. Она сидела на полу, скрестив ноги в цветастой юбке. - Где твой брат? - Лорент спросил первое, что пришло в голову. И, когда он приблизился, обоим стало понятно: в дверь он не постучит и, выйдя отсюда, никому ничего не скажет. Девушка за это слабо улыбнулась ему, сдула мешающую волнистую прядь со лба. - Погиб. Тогда, почти сразу. Экипажем сбило, конь затоптал. – И прищурила глаза, по сравнению с тем, что священник помнил о Нико, добрые, а ещё усталые очень, - Вы всё ещё не верите, что отец Огюст был виноват? Стоять над девушкой было неловко и даже как-то неправильно, а потому Фуко, придержав подол, присел на корточки. - Я не знаю. Я всё это время молил ангелов дать мне ответ. Девушка оживилась: - Значит, они вас услышали. Я – ваш ответ, святой отец. Меня завтра повесят. Зачем мне врать? Я признаюсь вам, что мы совершили это. Но кто помогал нам, не скажу. И я клянусь, что это было не убийство, а казнь. Отец Огюст сделал всё то, о чём было написано на дверях. А вас мы в тот вечер отпустили потому, что поняли, что вы правда ничего не знали, хотя и были ему... Другом. – Подумав немного, она прибавила, - Кто-то из церкви точно знал. А вот кто… Этого мы так и не поняли. Лорент опустил голову. Значит, его тогда всё-таки отпустили. Именно это слово. Он понизил голос и словно под каким-то заклятием, словно сам на исповеди, рассказал всё: про следователя, про то, как он будто бы сразу же всё понял, а затем испарился, про то, что сам он нашёл книгу, про то, что не уверен был, встретил у озера близнецов нездешней внешности или, сам не свой от пережитого ужаса, просто выдумал это. А затем заключил, так, словно в эту секунду хоронил Эджара ещё раз: - Настоятель знал. - И, сказанного испугавшись, или, может быть, собственного тона, побледнел, прибавил, - М-мне так кажется. Девушка кивнула и предложила: - Рассказать вам про ту ночь? Чтобы загадки больше не беспокоили вас. И тогда кивнул он. Она рассказала, что они с братом, выглядящие и даже названные одинаково, осиротевшие слишком рано, кроме цвета кожи с Востоком общего имели только ещё одно – не чтили ангелов. И, стало быть, не посещали служб. Отец Огюст, красивый, добрый, по-родному черноглазый, с именем этим пустынным, приметил их на площади, купил хлеба, сунул горсть медяков и начал о своих книжках. Нико, - может быть, Николь? – будто оправдывалась: - Вы не думайте, мы не с первого раза с ним согласились пойти. Мы вообще к собору приближаться не хотели, но он так рассказывал… Говорил, это про нас история. А нам, святой отец, нам есть было нечего, мы в знаки верили и потому однажды пошли. А как он и впрямь книгу эту показал – мы и думать обо всём забыли. Верили, что виноград найдём и избавим себя ото всех бед. В первый раз мы и впрямь только читали… Слушали, как он читал. Но во второй… Он сказал, что если мы закричим, он сам закричит и нас назовёт ворами. А ведь мы ничьи, нас и спасти было бы некому… Близнецам тогда было двенадцать. По словам Николь, он называл их красивыми, он ими во время своего преступления любовался. А затем их рыдающими от ужаса нашли на улице те, чьи имена она так и не назвала. Те, кто пусть и не знали, где растёт золотой виноград, знали, что такие, как отец Огюст, не останавливаются, пока их кто-нибудь не остановит. А когда священник набрался наглости спросить, что это было за снадобье с запахом лаванды, вынудившее уснуть целый собор, девушка рассмеялась. - Святой отец, это глупо, это так глупо… Уж в это вы точно не поверите. Помните, в сказке был великан, охранявший сад с виноградом? У брата с сестрой было слишком мало сил, чтобы одолеть его. Он бы их просто съел. И тогда они пошли на хитрость и усыпили его зельем, а сами украли виноград, пока он спал. Там, в книге, был написан этого зелья рецепт, и мы оба его запомнили, потому что отец Огюст именно после этой сцены нас… В общем, рецепт мы опробовали, в шутку, игры ради. Надо ведь было чем-то отвлечься. А, он, понимаете ли, сработал. Мы не придали значения, даже не рассказали никому, а когда узнали, что Огюст продолжает, что дети к нему теперь и на уроки ходят… Без нашего зелья никто не решился бы на это дело. А так… Его погубили герои его же книжки. Николь помолчала, позволяя всё это осознать, и тогда спросила будто бы с сожалением: - Скажите, неужели он был хорошим другом? Лорент встал на ноги, расправил сутану, проверил на шее крестик. Признался: - Был. И тогда постучал в дверь, но лишь для того, чтобы ему дали выйти. *** - Вы останетесь? Настоятель знал, что Фуко вздрагивает каждый раз, как ему кладут на плечо ладонь, но в этот раз он вздрогнул так сильно, что руку пришлось убрать. На деле же Лорент просто дёрнулся, избавляясь от чужого прикосновения. Следуя совету Огюста, чтобы с казней и истязаний не убегать, он просто перестал посещать их, каждый раз упорно сказываясь занятым или больным. И настоятель потакал его слабости так же, как, видимо, потакал одной слабости самого Огюста. Лишь спрашивал каждый раз, идёт он или нет, в ожидании, видимо, случайного изменения. И в этот день настоятель дождался, потому как Фуко, протянув руку к крестику, обернулся и мотнул головой: - Нет. Пойду.