Экзамен на кофейной гуще

Карие очи, ранее поглощенные мирным сном резко распахнулись. Тут же тело парня вырвалось из коварных объятий царства Морфея, заставляя сонный организм шокироваться, а после и вовсе прибывать в лёгкой панике. Руки судорожно проскользнули под несчастную подушку, скрывавшую ранее телефон. Небрежное движение пальца по стеклу заставило экран загореться, выставляя на показ свои собственные часы. Уже за девять. Проспал. Джейкобс тут же вскочил с уютной постели, словно слыша ее нежную песню о том, чтобы хозяин вновь вернулся, однако Карлу было далеко не до этого. Парень бросается к комоду с вещами, в спешке хватая вязанный свитер с высоким воротником, пряжа которого была словно касания самих ангелов. Одна из любимых вещей Джейкобса, между прочим. Зимой этот чудесный свитерок был ой как к кстати, да и приятный бежевый дополнял картину, делая вещицу еще более привлекательной для парнишки. Однако, сейчас ему было явно некогда рассматривать излюбленные петельки, нет. В данный момент тот в панике искал изделие из чёрной джинсовой ткани. И когда же ярые поиски увенчались успехом, то исполосованные ноги тут же оказались спрятанными. В момент кудрявый вылетел в до боли знакомую прихожую, где в не менее стрессовой спешке стал натягивать летние кроссовки. Конечно, царство зимнего холода захватит стопы парня, да и явно не обойдётся без пары новеньких мозолей, но сейчас Джейкобсу было совершенно некогда думать о носках и более тёплой обуви, ему сейчас было некогда думать в принципе. Пара мгновений и куртейка тут же оказалась на плечах молодого баристы. Птицей тот вылетел за дверь квартиры, дрожащими руками проворачивая ключ в прорези. — Опаздываю, опаздываю, я так опаздываю! — сопровождал криком паники свою спешку по пролетам Карл, пока тот и вовсе не коснулся тканевой обувью сугробов. Путь будет холодным.

* * *

Тусклый свет монитора плывет туманом. Глаза, которые последние пару часов покорно долбили одну и ту же строку на белом экране ноутбука, окончательно сводит судорогой. Ни открыть, ни моргнуть. Какой идиот придумывал эти вопросы? Да над ними сам черт сломит шею, но так и не поймет, что с него требуют по итогу.

Gaudeāmus igĭtur

(Давайте же радоваться)

И какой это был по счету? Вопрос. Вопрос, или ответ? Он ведь отвечал на что-то в начале, а потом?.. Потертый учебник еще никогда не казался ему таким уютным.

Juvĕnes dum sumus!

(Пока мы молоды!)

Он парит. В висках гуляет вихрь слов, которые он успел прочесть за эту ночь. Мальчик на школьной скамье гордился бы им восемь лет назад. Такой техники скорости, которую он выработал за последние года полтора, не видали со времен Иваченко. Ему отвесили бы почетные лавры за это когда-то. Сейчас же сие достижение разрывало его мозг изнутри. Фарма, клиника. Терминология сплетается удивительными узорами на его сознании, она выливалась причудами, создавая воистину совершенные откровения, которые было не найти даже в самых закрытых изданиях. Сети заученных фраз, врезавшиеся в подкорку иллюстрации, они калейдоскопом складывали единое совершенство, сотворяли непоколебимую паутину знаний. Тенета всепоглощающего понимания. Он может даже прикоснуться к ним. Провести ладонью здесь и здесь, переворачивая фантомные страницы своей памяти. Как прекрасно. Глаза до сих пор не открывались, но сведенные в напряжении брови справлялись с их функцией не хуже, поверьте. Зачем ему смотреть куда-то, перебирать помявшиеся от тысячекратного использования тетради, если он видит их все. Потрескавшиеся губы расплываются в пьяной улыбке, и Сапнап морщит нос от собственного удовлетворения. Почему он вообще так волнуется о грядущих экзаменах? Все так суетятся, нервничают, за недели лопатя тонны пройденной информации. Столько ненужной возни. Его тело парит, он чувствует необычайную легкость. Столько лишнего. Нужно ведь всего лишь вспомнить, такие вещи просто так не забываются, так ведь? Да и времени для подготовки у него… время.

Post jucundam juventūte.

(После веселой молодости)

Погодите, что? Ладони, только что уверенно сжимавшие паучьи поводья, пусто смыкаются, и парень судорожно раскрывает глаза, смотря перед собой. Прежняя его симфония воспламеняется громогласной какофонией. Его совершенство… что произошло? Мелькают вспышки. Слова проносятся над головой, сокрушительно рушась и врезаясь друг в друга. На месте тонких штрихов расплываются ужасные чернильные кляксы. Изящные плетения, созданные им, стекаются бредовыми строками, гудят. Державшая его сеть окончательно рвется. Он падает. Улыбка слетает с губ, уступая себя срывающемуся крику, но тот застревает в горле липким комом. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Post molestam senectūtem

(После тягостной старости)

Темно. Челюсть больно упирается о твердую поверхность. Ему кажется, или она вибрирует?

Nos habēbit humus!

(Нас примет земля.)

Vita nostra brevis est,

Brevi finiētur.

(Наша жизнь коротка,

Вскоре закончится.)

Он убьет этого чертового придурка с его не менее конченными шуточками сегодня же. Затекшие от неудобного положения колени протяжно ноют над попытками вылезти с рабочего стола. И ведь кто дернул его так скрутиться, поджав под себя ноги, знал ведь, что добром это не закончится. Здравый смысл трещит костями где-то в области таза, подавая первые за долгое время признаки своего присутствия. И не мог ведь объявиться раньше? Дурная привычка, от которой парень так и не смог избавиться за все эти годы. Но разве он виноват, что в позе эмбриона ему думается легче? Закинутый учебник физиологии одобрительно кивает из-под накинутой на него груды вещей. Здравие возмущенно скрипит вдоль позвоночника, но остается проигнорированным владельцем. Потертый переплет усмехается, с ним не поспорят. Широкая ладонь грубо ерошит копну и без того взлохмаченных волос, и Сапнап мотает головой, вырвавшись наконец из коварного плена собственных конечностей. Торжественная мелодия трубит протяжным гимном, но сонные глаза с застилающей их дымкой упорно отказываются находить источник звука. Парень слепо сморит на свой рабочий стол. Где-то там, под горами бывшей когда-то полезной макулатуры звучит это отродье. Где-то там, заваленное десятками исписанных кривым почерком конспектов, оно насмехается над ним.

Venit mors velocĭter

Rapit nos atrocĭter,

Nemini parcētur!

(Смерть приходит быстро

Хватает нас безжалостно,

Никому не будет пощады!)

« Вы серьезно учите это на память? Вот прямо наизусть, серьезно? — Квакити хватался руками о стену, лишь бы не повалиться от смеха, — вы на лечебном, или в погребельной музыкалке? Откуда это вообще отрыли, ay Dios mío». « Только не говори, что вы и поете это, — Сапнат, кажется, пытался задушить юриста его собственной фирменной шапкой, — хреновым ангельским хором в белых халатиках, очаровательно». Его друг даже хрипел, но и это не помогало. « Сada mañana. Я бы просыпался под это чудо каждое утро. »

Vivat Academia!

(Да здравствует Академия!)

Ему определенно стоит сменить пароли. Но об этом он подумает позже. Ведь сейчас тупая боль в голове от нарастающего шума вспыхивает новым откровением. И парень давится воздухом. Сегодня ведь среда, верно? Сапнап поворачивает голову так резко, что рискует сломать в нахлынувшем энтузиазме шею. Широко распахнутые глаза впиваются допотопного вида часы на стене. Рот судорожно глотает застоявшийся в душной комнате кислород. Среда. Первая пара. Шея трещит повторно, когда парень бросается к окну, одергивая темные жалюзи. Белое солнце предательски слепит. Отвратительно, просто отвратительно. Он возвращается взглядом к противно тикающим стрелкам. Эпистрофей заскулил. Вступительный семинар нормальной физиологии. Заскулил и Сапнап, кидаясь к сброшенным лохмотьям на стуле. Спасительной соломинкой свисал с него помятый белый рукав. В рюкзак охапкой летит треклятый учебник и несколько первых методичек, что попадаются под горячую руку. Должно хватить на первый раз. С остальным разберется по ситуации, не в первой. Но мельком глянув на потухший экран ноутбука, парень замирает ланью в свете фар. Еще мгновения, и исписанные им мятые бумажки на столе гребком отправляются следом за нетронутой литературой. Первое знакомство с пресловутым заведующим кафедры. Почему Дрим не разбудил его, да где его вообще носит? Первое впечатление. Пустая кровать в другом углу комнаты кажется и вовсе нетронутой. Профессор Техноблейд. Сапнап плюется.

Vivant professōres!

(Да здравствуют преподаватели!)

Закидывая рюкзак через плечо и комкая в потных ладонях халат, парень вылетает из квартиры, едва вспоминая шаркнуть в замочной скважине ключом. Похороненный в завалах бумаг телефон стоически покидается.

Vivat membrum quodlĭbet!

(Да здравствует каждый в отдельности!)

Если уж Сапнап и захочет высказаться, он саморучно словит и паршивого юриста, и заплутавшего приятеля, перекочевавшего на вражескую сторону стоматологического факультета вслед за очкастым британишкой, по обмену студентами упавшего на голову всего курса смазливым личиком.

Vivant membra quaelĭbet!

(Да здравствуют все вместе!)

Будильник задыхается на исходе.

Semper sint in flore! 6

(Пусть всегда они процветают!)

Он нес в этот день вторник.

* * *

Коварная корка льда, таившаяся под слоем пробирающего холодом снега была готова опрокинуть торопившегося в любой момент, но Джейкобс инстинктивно хвастался то за великаны-стены, несущие в себе целые истории, то за случайных прохожих, оставляя после неприятного сюрприза лишь тихое «извините» и дорожку из горячих следов, скоро растворяющихся в других, что становились лишь отголоском далёкого серого воспоминания, которое так и норовит раствориться пеплом в бесконечной пустоте. А за поворотом показался проход метро, что должно доставить бесстыжего до нужной станции, откуда всего несколько кварталов до дверей родной кофейни. И как только Джейкобс ринулся под землю, то вздрогнул, словно почувствовав призрачную мерзлоту, в разы сильнее той, уличной. Тут, казалось, все источало холод — обшарпанные старенькие стены, вечно торопящаяся масса серого общества, ужасно гремящий и остающийся неприятным звоном грохот поездов, даже арии уличных музыкантов, приходящихся на долю жаворонков, несущие посыл о любви и свободе пробирали душу чем-то чужим и неприятным. И это безмолвие зловещим облаком клубящееся в душном воздухе давило, давилось молодым баристой на протяжении всего пути, однако этому монстру оставалось лишь наблюдать со стороны, судя по тому, как Карл выскочил из вагона и продолжил свой марафон. И этот комочек злобы тут же растаял в городской суете, оставляя на плечах парня лишь груз за опоздание. Последние несколько рывков и дверь небольшого заведения распахнулась, а в ней показался запыхавшийся комок, дрожащие губы которого судорожно хватали приятный тёплый воздух вперемешку с запахом кофе и уличным холодом. — Извините, я… Опоздал малость. — Сбивчиво послышалось со стороны Карла. — Ага, хорош в проходе стоять, холодно. — Произнесла блондинка, бегающая взглядом по пришедшему. Идеальная укладка щелковистых прядок, старательно ухоженные бровки, карие глаза, обрамленные дивными тёмными ресницами, словно веера, эффектности которыми добавляли стрелки и в меру нанесенные тени легкого коричневого оттенка. И все это гармонично смотрелось на лице девчушки. Однако, за какими бы лёгкими тонами Брук не прятала свой характер, он все равно не особо-то и старательно скрывается, а кажется, что дополнительные сантиметры роста с каблуков лишь добавляли картине красок. Провести рабочий день в дверях не было в планах Джейкобса, а слова подруги подтолкнули к тому, чтобы вернуться на рабочее место. Все еще старательно хватавшийся за воздух Карл прошел к стойке, но тут же обогнул ее, углубляясь в помещение. Совсем скоро парнишка оказался в небольшой по размеру комнатке для персонала. Служебное помещение в простонародье. Там висело тёплое пальтишко Брук приятного кофейного цвета, гигантская куртка Корпса, черная как смоль с парой значков и белоснежная куртейка Тины, от которой почему-то всегда тянуло дыней. Странно. Совсем скоро к ним присоединилась и вещица Карла, а уличная обувь скоро заменилась на ту, что мирно отбывала своё время в углу, готовая к ежедневной рутине. Черный фартук тут же оказался поверх свитера Джейкобса, а поясок тут же преобразовался в бант позади. Еще немного провозившись со своим внешним видом, Джейкобс таки вышел на рабочее место, занимая место около края стойки и облокачиваясь на нее. — Тебе повезло, клиентов еще не было. — Послышались уже более ванильные нотки голоса другой девчонки — Тины. Она была попроще, чем Брук — длинные прядки шатенки были собраны в невысокую шишку и украшены излюбленной заколочкой с морковкой, на лице практически не было макияжа, за исключением туши на ресничках и блеска для губ, ее небольшой рост оставался естественным благодаря черненьким босоножкам, а вместо оттенка жёсткости в ее глазах сияла доброта и иногда проскакивала прыткая лань детства. И конечно же не обошлось без того, чтобы по Джейкобсу не пробежался взгляд карих, почти чёрных глаз самого высокого здесь. Сложно было сказать о эмоциях Корпса, ведь половина его лица была скрыта чёрной тканевой маской, а взгляд у того был не из выразительных. Да и лишнее словечко о повадках и характере явно не помешает — его низкий голос, крепкие руки и высокий рост внушают людям самые разные байки о его жестокости, но какие бы сказки не сказывал его внешний вид, Корпс был натурой более мягкой, чем кажется. Страшная прелесть, так сказать. — Ты сегодня поздновато. — послышалось и от другого работника, что так же не упустил возможности поразглядывать пришедшего. Воображение Джейкобса саркастичной песней поблагодарило друзей за такое замечание, однако на деле тот не промолвил ни слова.

* * *

Вылетая из парадной он считает секунды. Потрескавшаяся плитка тротуара утопает в рыхлом подобии снега, что грязными кучами путается под ногами, растекаясь всюду лужами. Стремительно намокает тонкая ткань потасканных кедов, и ледяные иглы от проступающей в них влаги впиваются в стопы, грозясь их скорейшим обморожением. Склоченными узлами болтаются развязанные шнурки, голая кожа лодыжек, выглядывая из-под предубежденно заранее подкатанных штанин, в перерывах мелькает меж холодными каплями разлетающейся по сторонам грязи. Не останавливаться. Если продолжать бежать, он успеет с задержкой всего в несколько минут. Всего несколько, невелика потеря. Сердце в груди колоколом стучит по ребрам. Он чувствует, как спертое дыхание отбивает глухим звоном в раскрасневшиеся от мороза скулы. Задыхается. Сапнап честно пытается втягивать воздух носом, но давится, и, сплевывая первую пришедшую в голову ругать, широко раскрывает рот. Мороз тут же обжигает разгоряченную слизистую, и перед глазами разом всплывают все те муторные картинки, которые висели перед ним на каждом стенде хирургического отделения во время летней практики. Ну уж нет. В горле протяжно ноет, когда парень прижимает к губам ткань свободно свисающего халата, обматывая им часть обнаженной шеи. Нет, не дождетесь. Длинный пустой коридор, красные пятна на побелевших щеках. Трясущиеся руки, стягивающие с ног промокшую обувь, заменяют ее на сомнительного вида кроксы, наспех вытянутые из всеимеющей груды захламленного рюкзака. Воистину. Подкашивающиеся от долгого бега стопы блаженно стонут. Сапнап падает на стену, порывисто разматывая себя от халата, и тут же натягивает его на проседающие от усталости плечи. Горло продолжает саднить, но парень уверен, что сделал все возможное в его ситуации, а потому отделается легким покашливанием или небольшой температурой, которую, конечно же, измерять не будет во благо собственного же морального спокойствия. Главное ведь верить. В памяти всплывает образ случайно забредшего в их аудиторию индуса с православной иконой наперевес год назад. Зимняя сессия, прямо как и сейчас. Перепуганный, тот непонимающе бормотал что-то в оправдание на разлетающийся меж молодыми студентами ропот. Тогда Сапнап не понимал. Его смех звучал чуть ли не громче нарастающей ругани недовольного преподавателя, колотившего по доске угрожающе подтреснувшей колбой. Не понимал. Но отучившись неполные два курса в медицинском, понял — верить только и остается. Если только… Царящее спокойствие безлюдного коридора разбивает ввалившейся в него громогласный шум. Тяжелая дверь вдали со скрипом отворяется, извергая из себя взлохмоченую белобрысую макушку. Прожогом вылетевший человек кричит что-то ответкой на разрастающийся гомон в помещении, попутно размахивая перед своим лицом пачкой бумаг с разлетающимися во все стороны от нее листами, в запале доказывая что-то. Сущее воплощение чертополоха. Еще мгновение, как рука, сжимающая документы, силой забрасывает оставшееся от них в проем, энергично захлопывая дверь сокрушительным треском. Раздается победоносный вскрик, и чужая пятерня, гордо вздернувшись, самодовольно ерошит волосы. Этот крашенный блонд Сапнап узнает всегда. Верить. Возможно, ему следовало бы найти такую же икону, если не несколько прямо сейчас. Клэй небрежно разворачивается на пятках, скрипя резиной по ламинату, когда встречается лицом к лицу со своим другом. Только что бьющиеся изумрудными искрами азарта глаза, застывают, впертые в завес тяжелого темного взгляда. Воздух густеет пламенным запахом шибко стелящегося дыма. — Ты… — хрипловатый от мороза голос брюнета сотрясает тяжелую тишину коридора. Линия его губ раскрывается в порыве следующего слова, но оно не успевает слететь, будучи внезапно прерванным приступом надрывного кашля. По горлу проходится пара жгучих лезвий, пробивая в уголках темных глаз одинокие слезинки. Парень напротив стоял, неуверенно опустив руки вдоль тела. Ладони его выжидающе похлопывали себя по бедрам. — Я что? — Клэй склоняет голову в бок, все еще озадаченный происходящей ситуацией. Где-то в паре шагов от него захлебывался слюной его друг, но так шея того была повернута чуть в бок, особой угрозы для себя лично он не представлял. Оставалось лишь дождаться, пока он перестанет давиться. Сам. Блаженное бездействие. — Придурок…- пальцы грубо массируют шею, когда Сапнап поднимает наконец свое лицо. Глаза его пылают. — Где аудитория физиологии? Ты должен был предупредить заранее куда идти. Блондин в удивлении приподнимает бровь. Витавшие в воздухе огненные искры пеплом оседают на его кожу. Он чувствует это, но не подаст и виду, пусть даже потребуется. — О чем ты говоришь? — переступая через разбросанные бумаги на полу, он подходит ближе. В зеленых глазах читается чистейшего зеркала отрешенность. Примятый его халат тихо шуршал грубым смесом. Замечая это, Сапнап недовольно ведет плечом, выпрямляясь, чтобы казаться выше. Даже полиэстер не спасает от веселого времяпровождения в нужной компании так ведь? — Зажиматься с британцами важнее, чем предупредить собственного друга о долбанном семинаре с Техноблейдом? — в очевидно простуженном голосе проскальзывают злые нотки, поддернутые толикой плохоскрываемой обиды, — и как ты предлагаешь мне выкручиваться? Оставил меня одного, зная что я никогда не слышу будильники, мы же договаривались, что ты подстрахуешь! Черные глаза горят, всматриваются в безучастное лицо напротив, желая встретить сопротивление, дабы вспыхнуть окончательно. Спалить к чертям окончательно это утро и этого человека, так отвратительно подставившего его сегодня. Гнусно бросившего. Но в ответ ему смотрят абсолютно спокойно, хитро прищурившись. Молчат, не отвечают, и только веснушки на загорелой коже человека напротив подергиваются, сдерживая пробивающуюся в свет улыбку. Сапнап готов убивать. Игра в гляделки длится с минуту, прежде чем до обоих начинает доходить мысль, что что-то все же не так. — Какой сегодня день, чудила? — Клэй скрещивает руки на груди, чуть ли не в плотную подходя к другу. И Сапнапа пробивает. Тень разрастающейся ярости сдувает тут же, стоило лишь брюнету осознать простейшей воды суть вопроса. Глаза его, кажется, сейчас вылезут из орбит, и пробившийся наконец истерический смех стоявшего напротив старосты рассекает слетающую пелену несостоявшейся ссоры. Сапнап нервно дергается, попутно начиная нащупывать что-то в пустых карманах, но вспомнив, что искомая им вещь была предателем брошена этим утром под черновыми завалами, надрывно стонет. Сгибающийся пополам Клэй облегченно присвистывает, опуская широкую ладонь на ссунувшиеся плечи товарища в утешительном жесте. — Вторник, сегодня всего лишь вторник с долбанной третьей парой, — пальцы щипком оттягивают щеки, когда темная макушка стукается о стену возле, облокачиваясь. Темноволосый парень сокрушенно соскальзывает вниз спиной, царапаясь о шершавую окантовку. Крышесностное поражение. — Все настолько плохо? — размытая фигура на периферии потускневшей картинкой присаживается на пол рядом. — Сам знаешь. — Сапнапу противно от того как жалко звучит сейчас его голос. Но поделать он ничего не может. Сегодняшнее событие было если не последней, то предфинальной каплей на пути к нарастающему нервному срыву, что накапливался липкими клочьями уже которую неделю подряд. Бессонные ночи, стрессовая голодовка, вечная беготня хвостами за вечно недовольными рожами ведомых блюстителей старейших наук. Как бы он не скрывался за нелепыми подколами в сторону своих сокурсников, высмеивая их за чрезмерное чувство тревоги за стоящие уже на пороге, дышащие в затылок экзамены, сам-то от них он, откровенно говоря, ничуть не отличался. — Хотя как же, старостам прощают многое. Не удивлюсь, если тебе и сессию на этот раз закроют по доброте душевной за красивые глазки. Клэй фыркает, откидывая голову назад. Подобные разговоры между ними возникали не в первой. И если раньше это раздражало, и было причиной для дурной возможности посильнее распалить бушующий конфликт, не важно, с чего все начиналось, хоть и за подорожавший проезд в метро, то сейчас подобные откровения стали, скорее, весомым атрибутом в процессе успокоения одного феерверочно взрывательного человечка рядом. Чуть качнувшись, парень ударяет Сапнапа в бок, указывая рукой на разносившуюся сквозняком макулатуру по середине коридора. — За эти красивые глазки закрытой сессии было бы недостаточно. Сапнап прикрывает дергающиеся постепенно стихающими нервами ресницы. Ему ли не знать, в какой ад каждый раз влетает светлая макушка рядом. Он видит это изо дня в день, когда его друг, некогда бывший первым спортсменом округа, скинувший за последние месяцы с десяток в весе, вваливался в их квартирку поздними ночами, загнанный до полусмерти бесконечными приказами свыше. Им всегда было недостаточно. Нужно было рваться откровенной бестией, чтобы научиться выживать в кипящем котле деканата лечебного факультета. И редкие поблажки, даваемые Клэю, нисколько не перекрывали гору потраченных откровенно впустую сил. Парни синхронно выдыхают, сойдясь на обоюдно промелькнувшей мысли. Какое-то время они сидят в тишине молча. — Выглядишь отвратительно. — Глухое покашливание в кулак все же нарушает воцарившую идиллию, и Сапнап возмущенно расклеивает такое заявление успевшие заснуть веки на. Клэй еще раз многозначительно откашливается. — Чего? — Чувак, серьезно. Ты хоть бы посмотрел на себя, прежде чем из дома выйти? — зеленые глаза выразительно закатываются, продолжая мысль, — вопиющее убожество. Пребывая с состоянии легкого шока, брюнет кривит губы. Это шутка такая? Он выискивающее окидывает соседа взглядом, желая удостовериться в услышенном, но тот лишь пожимает плечами немым диалогом, подтверждая ранее сказанное утверждение. Перепалка бессловным возмущением длится недолго, и в конечном счете Сапнап опускает взгляд, сдавшись. Да он и не спорил, что выглядел далеко не ахти, по сравнению с собой прошлым. Домашние спортивки, выглядывающие из-под пол его до кошмара измятого халата, подтверждали это. Всунутые в боковые карманы рюкзака мокрые от дождя кеды же подтверждали это еще более ясно. — Заткнись. Мне красоваться не перед кем. — Нахлобучивая белый воротник до подбородка, Сапнап сопит. Перед глазами мимолетом всплывает до боли знакомый силуэт, но он тут же отмахивается от него, зарываясь в ткань глубже. Щеки предательски розовеют. Это не смогло уйти без внимания всевидящего ока факультетского надзора рядом. Тонкие губы блондина растягиваются трещащей по швам улыбкой. Поняв, что его все же заметили, Сапнап раздраженно вскидывает руками, отталкивая от себя друга негодующим протестом. Прыснув, Клэй демонстративно отворачивается. Он прикусывает зубами щеку, время от времени кидая назад эпохального всепонимания взор, но возвращаться в исходное положение явно не планирует. И Сапнап, сбитый с толку непонятным выражением, наклоняется вопросом вперед, и тут же падает в исходное положение, осаженный пинком под бок. — Красоваться будет перед кем, если приведешь себя хоть чуток в порядок и не будешь идиотом. У тебя три часа свободного времени. А также, — разваливаясь у стены, Клэй лениво потягивается, прищурив глаза, — если ты принесешь свои глубочайшие извинения одному британскому мальчику, может быть, — он делает акцент на этом слове, придвигая свое лицо ближе, стукаясь лбом в лоб с другом. Нос последнего улавливает непривычный тонкий аромат вишни, исходящий от блондина, и Сапнап ведет бровью. — Может быть он подсобит тебе и твоим ужасным мешкам под глазами. Но решать тебе. Повисшая неловкая тишина не играла на руку, а потому, выждав какое-то время, парень кивает. Только лишь получив согласие, Клэй тут же вскакивает на ноги, запуская руку в карман и вынимая телефон. Спустя несколько замысловатых махинаций пальцами по экрану, он, как ни в чем ни бывало, продолжает, — Джордж будет ждать тебя в уборной. Второй этаж нового корпуса.

* * *

Карие глаза Джейкобса, в выразительном взоре которых далеким маячком мигала усталость, оставили свой взгляд на оконном стекле родного заведения. Серые лица частых прохожих ловко выскользали из-под надзора Карла и пропадали в холодной неизвестности города, а после чёрной пылью растворились в сознании молодого бариста. Поначалу каждый прохожий внушал слабый огонёк детской надежды на новое лицо здесь, напротив стойки, однако совсем скоро фитиль отбыл свое. Сердце парня наполняли лишь прогорающие мгновения ожидания и отчетливый запах молотого кофе. А где-то между этими двумя гигантами теснился негромкий говор друзей, служащий простым фоновым шумом, так, чтобы барабанные перепонки не лопнули от тишины. Ожидание атаковало каплями раскаленного воска, проходящегося по спине, заставляя почувствовать парня неприятное покалывание. Однако, тот не смел дернуться с места, и словно дрессированная собака пробирался через невозможный дремучий лес времени, дабы вновь подарить улыбку случайному прохожему и поделится капелькой сердечной теплоты. Но ведь дрессированные собаки не принадлежат кому попало, так ведь? Оставаясь в неведении своих собственных желаний, Джейкобс в трепещущем ожидании высматривал за бездушной стекляшкой парочку уже довольно знакомых силуэта — до ужаса замученного студента медицинского и небольшой сгусток энергии с юридического. Визиты этих двоих делали рабочий вечер для Карла иным — внутри зажигался огонёк уюта, согревая парнишку от самой макушки до кончиков пальцев ног, ему доставляло неизмеримо чувство удовольствия витающие в воздухе обрывки разговора о гнусной учёбе, и казалось бы, совершенно случайные встречи взглядами, что тут же обрывались горящими тропками неловкости, отчего Джейкобсу оставалось лишь наугад метаться взглядом по стенам заведения. Ах, его присутствие так и источало приятное тепло в морозные зимние вечера. Вечер. Загвоздка в том, что он всегда приходил вечером, после тяжёлого учебного дня, а сейчас даже и полудня-то нет. И Карл даже, казалось, заскулил от скуки. А может и скребящей тоски… Сердце наполнялось соком томного ожидания, а желудок же громко протестовал против болезненной пустоты. Чувство голода прибывало каждой новой волной, оставляя Карлу все меньше шансов остаться на ногах. Живот требовательно рычал, умоляя о куске чего-нибудь питательного. А ведь и правда, Карл фурией вылетел из дома даже зубы не почистив, что уж говорить о питательном завтраке. Эх, перетерпеть, может? Хотя учитывая то, с какой силой голод вгрызался в стенки желудка, вырывая из того мучительный рык… Но и тратить сладкие запасы кофейни было не вариантом. Оставалось лишь пробежаться до ближайшего магазина, однако просто так с рабочего места Джейкобс сбежать не мог. Вздох с ноткой тревожности, предвещающий вопрос. — Ребят? — внезапно вставляет Карл, тем самым прерывая непринужденную болтовню друзей и обращая все внимание на себя. Неловкое молчание навесом образовывается над головой, начиная постепенно давить. Поэтому у баристы не оставалось иного выхода, кроме как набрать полную грудь воздуха и продолжить. — Может, кто-нибудь в магазин сгоняет? Погрызть чего-нибудь бы, м? — с глухой ноткой неуверенности задаёт вопрос, поочерёдно заглядывая каждому в глаза. — Но нам же нельзя уходить с рабочего места. — доносится чуть обеспокоенные нотки голоска Тины, и бровки низенькой шатенки вскакивают в такт ее интонации. — Пятнадцать минут. Дайте мне всего пятнадцать минут. — умоляет Карл, складывая руки на своей грудной клетке, словно сидя перед вышитой божьим золотом иконой. И с этими словами голодный зверь внутри будто вырос в размерах, разрывая несчастный желудок в клочья. — Да, да, иди. И нам тогда возьми чего-нибудь, раз уж на то пошло. — доносится более твёрдый и звонкий голос блондинки. Для местной «Мисс Характер» подобный пустяк не являлся чем-то серьёзным, ведь сейчас только ранее по ее меркам утро, да и на посту остаются еще трое работников, что может пойти не так? Бариста бросает короткий кивок и в момент удаляется в служебное. Минута, две, пять, и Джейкобс в полной готовности вновь покидает тёплое здание, чувствуя, как того вновь обдает холод.

* * *

В поясницу больно вдавливает острый подоконник, заставляя его упираться в плечи впередистоящего. Неожиданно крепкие для столь хрупкого на вид телосложения, они не давали ступить и шагу прочь, закрывая Сапнапа в своеобразной клетке из держащих его цепом чужих конечностей. Не оттолкнуть, не вырваться. Душно. Близко. Парень морщится, когда тонкая бледная ладонь медленно подносится к его подбородку, прикасаясь к начинавшей заметно подрагивать смуглой коже. И он давится, чувствуя обхватившие его подушечки пальцев, которые в мучительном выжидании не двигаются уже с минуту. Едва заметно сминают, заставляя кадык отчаянно подскочить, когда эти же пальцы осторожно отводят его лицо чуть в сторону. На обмороженную щеку рябит теплым дыханием. Нос забивается сладким запахом от вишневых сигарет. О боги, он оглашался явно не на это дерьмо, приходя сюда. Закрытые все это время черные глаза судорожно распахиваются. Эмоции мучителя напротив выражают странную смесь. Начинавший проступать уже в его 24 года профессиональный покерфейс в совокупности с ну уж слишком молодым для такого возраста лицом, они создавали воистину писанную маслом картину. Крылья прямого носа неприметно трепещут в разряженном воздухе, когда огромные медовые глаза в оправе из чуть подкрашенных темных ресниц оценивающе следят за каждым последующим движением собственных рук. Филигранная работа в действии. Сапнап дергает веком, чувствуя скользящее в угловой его складке прикосновение, и тут же замечает, как мягкие губы в паре дюймов от него недовольно закусываются, в ответ на такую реакцию. Хреновы стоматологи, вас таких как на подбор отлавливают? — Слушай, я не думаю, что с этим нужно возится так долго, на самом деле. — Сапнап скулит, когда по его лимбу проходится холодный палец, натягивая кожу и втирая чуть пониже образованной ямки не менее холодное нечто. Ощущения откровенно отвратительные, его лицо будто замуровывают. А ноги, все это время находившиеся в полусогнутом состоянии, намереваются и вовсе повалиться, сдавшись от тяжести двух навалившихся на них тел. — Не выдирался бы, пойдет гораздо быстрее, — Джордж грубо вдавливает своим предплечьем в грудь, заставляя брюнета ойкнуть, но все же опуститься ниже. — Если будешь подскакивать так каждый раз, когда я к тебе прикасаюсь, ничего не выйдет. Да не дотягиваюсь, я, прекрати! Черная макушка резко вскидывается, ударяясь о стену туалетной кабинки справа. — Зачем в глаза-то лезть, там никто не мажет же. — Никто и не лезет, успокойся, — Джордж обреченно фыркает, привставая на носочки, — но с веком что-то сделать нужно, твои мешки зацепили и их. Ты спишь вообще? — Не очень получается. Сон сейчас утомляет меня больше, чем реальный день. — Парень напротив шатается, в попытках удержать равновесие, и Сапнап сдается, сокрушенно приседая ниже. Если уж ему и решили помочь, лучше закрыть рот и молча перетерпеть, а не рисковать своими потенциально выбитыми зубами в ближайшее будущее. Нужно ведь и ему страдать компанией в солидарность оттоптанным ногам стоматолога. Джордж критически отдаляется, в который раз за последнюю вечность, осматривая свою работу и попутно вдавливая брюнета в переносицу. Но чуть погодя вновь склоняется, найдя видимую лишь для него вопиющую погрешность. Тюбик в руках хлюпает. Сапнап испускает страдательный стон. — Понимаю тебя. У меня было что-то похожее на третьем курсе? — вернувшееся на скулу ребро ладони что-то растерло, — сплошная всплывающая каша, разрывающая твой мозг. И не менее отвратительное состояние после пробуждения, когда не знаешь, какой из преисполнившегося бреда был правдой. Сапнап утвердительно кивает, наконец чуть расслабляясь под чужими мягкими движениями. В отличии от многих своих знакомых, научившихся засыпать в имеющиеся толики свободного от зубрежки времени, парень предпочел забить на это пропащее дело вовсе. Проще вообще не спать, но не видеть всех этих кошмаров, представлявших из себя вереницу повторявшихся одну за одной спутанных фраз. Плывущие комки паутины. Истинная пытка, без возможности проснуться, вырваться из этого состояния, ведь сил на борьбу попросту нет. Как же он завидовал в этом плане Ранбу, чудаковатому парню-фармацевту с параллельного деканата. Близко они не общались, но слухи расползаются о нем очень быстро, что оставить их без внимания не представлялось случая. Вечно сонный товарищ, засыпающий в любое время и в любом месте, так, что найти или дозваться до него простым смертным стало попросту невозможным. Он, кажется, даже не передвигался коридорами, оказываясь непонятными для кого-либо способами в тех или иных закоулках кафедр. Неуловимая дремотная тень. И что интересно, для решения возникшей дилеммы придумали чудную традицию — подбрасывать вверх стеклянный зеленый шарик, кидая его на горизонтальные поверхности — в какую сторону покатится, туда и бежать искать. Страннее всего то, что метод никогда не подводил. Что еще более странно, никто не знал, кто именно придумал это. Сокурсники, перешептываясь назвали неведомо откуда взявшуюся неубиваемую вещицу Оком, а места, скрытые от случайных студенческих глаз, где по итогу все же находили спящего Ранбу — Эндом. Одно лишь страшило их при встрече с ним, что вызвало новую волну слухов — не смотреть в глаза нашедшегося. Ведь как только это происходило, чудак подрывался на ноги, убегая прочь, и искать находилось заново. Вероятно, единственным человеком, кто, должно быть мог без дальнейших зазрений подойти к Ранбу, был его друг Туббо, подкармливающий стеснительного страдальца бесконечными запасами гематогена в своих карманах. — Зато у меня есть больше свободного времени для продуктивности, хах? Пальцы, выводящие замысловатые узоры на коже, замирают, когда Джордж выбивается из художественного процесса раздавшимся вопросом. — Ага, расскажи мне. Смотреть в потолок, игнорируя проблемы, не относится к критериям полезного, чтобы ты знал. — Карие глаза за очками прищуриваются. Совсем по-лисьи, и эта манера кого то уж слишком хорошо напоминает. Чуть подумав, Джордж отстраняется, напоследок откинув парня пристальным взглядом. — Думаю, на этом все. Будешь должен банофии, раз уж все равно собираешься выходить. — Тебе по статусу не полагается, — Сапнап тяжело выдыхает, разминая затекшую от неудобной позы шею. — Испортишь фигуру, красавчик. Джордж роется в маленькой косметичке, когда до него доносится фраза. Уголки его губ чуть поднимаются вверх, усмехаясь. Он поджигает тонкую сигарету, тут же затягиваясь, и выдыхает сладкий дым в лицо скривившегося брюнета. — У меня свои способы ее поддерживать. — Вы оба просто отвратительны.

* * *

Холод тонким слоем улёгся на открытые участки, одаряя морозными поцелуями и заставляя кожу невольно краснеть, словно следы от ожогов. Да и ощущалась подобная романтика промерзлой улицы не самым приятным образом — будто бы о нежную кожу затушили спичку, но вот только след тут же проникался льдом. И сегодняшнее одеяние Джейкобса явно было не способно защитить того от подобного. Было бы неплохо поторопиться, да и времени не так много. Эти два фактора были весьма весомыми причинами, чтобы сдвинуть Карла с мёртвой точки. За тем углом в конце тротуара стоял ближайший продуктовый. Нале — во, так сказать, и флаг тебе в руки, дорогой мой. В темпе вальса Карл направился по расплывчатой дорожке, уже начиная невольно растворяться в руках холода. Противная мерзлота пробиралась все дальше. Побыстрее бы, однако инстинкт самосохранения выставлял явный протест — на скользкой корке льда и ребра пересчитать дело не сложное, да и Карл сегодня не планировал сворачиваться от боли как королевская креветка в элитном ресторане. Однако, как бы Джейкобс не избегал встречи с твёрдой краской тротуара, двигался тот шустро — вот он уже миновал одно из высших, а там и до поворота-то рукой подать. И от приторной радости скорого тепла, молодой бариста даже прибавил ходу, уже совсем скоро лицезрея потертую вывеску расписания и замученные народом двери. Шаг, второй, третий и Джейкобс оказывается внутри, поглощаемый здешним теплом. И, кажется, от резкой смены температуры щеки его стали лишь в разы ярче. Да и лёгкая одежда, кажется, так же прониклась холодом, заставляя и остальное тело покрываться пигментом, а горло начинало першить. Прелесть. С подпорченным настроением из-за своего не самого крепкого иммунитета Карл двинулся вглубь магазина.

* * *

Выйдя на улицу, Сапнап чертыхается. Утро еще не успело начаться, не успел начаться очередной день, летящий неистовством, кажется, в вечном караване одноликих событий, как его уже дважды выбили из невольно принятой им же тошнотворной рутины. И он не против. В какой-то мере. Правда не против, и даже рад, что оплетуха собственной неответственности замахнулась сегодня с особым рвением. Поднимая лицо верх, он впирается в небо. Серое, затянутое низкими тяжелыми тучами, оно давило. Стук в висках усиливается, когда в глаза бьет холодный свет белого солнца, а потому парень щурится, но не отворачивается. Есть в этом что-то. Не спешить, не рваться. Стоять так просто на пустой улице, продрогая от застоявшегося мороза, и чувствовать, как на покрасневших щеках редкими кристалликами покалывают подтаивающие снежинки. Растянувшийся свитер, отслуживший в меньшей мере век, откровенно сквозил, загоняя в спину ледяные порывы ветра. Но и это было своеобразным мазком кисти на цветущей инеем коже. Сапнап приоткрывает рот, мягко выдыхая. С потрескавшихся сухих губ слетают густые вихри теплого пара, тут же исчезая. Он грустно улыбается. Внутри бьет горячая кровь. Бушующий пожар в мыслях постепенно стихает, и на смену ему приходит нечто иное. Парень мог бы назвать это что-то мягким сожалением, но внутренняя гордость противится, отторгая новое чувство. Парень закрывает глаза. Темно. Сыро. Холодно. И он вздрагивает, делая шаг назад. Проходящая мимо девушка неодобрительно косится на него, прикрываясь пушистым шарфом. Одиноко. Всплывающий в памяти образ заявляет о себе повторно. Брюнет трясет головой, но в этот раз скинуть нависшую тень не получается. Ветер срывается вновь, и в это раз ощущается он совершенно иначе. Нет. Теперь он не давал мнимого ощущения нахлынувшей свободы и спокойствия. Теперь было и правда холодно. Мягкая улыбка, аккуратные тонкие запястья с вечно натянутыми рукавами по самые пальцы. Эти ладони, осторожно обхватывающие горячий белый фарфор. Эти волнистые волосы с золотым отливом в вечернем свете меркающих гирлянд. И этот чуткий аромат натурального кофе и ванили, шлейфом вьющийся следом за пестреющим чудными узорами вязанным свитером. Почему было так сложно? Он даже не мог заставить себя подойти ближе, чтобы взять заказ собственноручно, не говоря уже о том, чтобы спросить имя. Откровенной надобности в этом и не было, ведь сидя за угловым столиком кафе, где работал тот самый образ, переговоры персонала между собой было слышно прекрасно. Карл. Очаровательный застенчивый мальчик, который сводил Сапнапа с ума уже год, начиная с того момента, как парень впервые открыл пресловутую дверь, сраженный стелившимся даже в холодный переулок духом арабики. Первый удар в грудь заставил его влюбиться в это место. Второй удар пришелся прямо в сердце, утомленное бессонными ночами, и это заставило его возвращаться. Приходить снова и снова, окунаясь в столь не хватающую сейчас домашнюю атмосферу уюта и покоя. Приходить снова и снова, лишь бы мимолетом встретиться с трепетавшими смятением глазами, что отворачивались от него каждый раз, стоило этому произойти. И он не мог. Потрепанный всевозможными похождениями, гласный казанова осел в лужу собственной неуверенности, не в силах подняться. Сраженный невиданной ему ранее неприступной сердечностью, он не мог вымолвить и слова, боясь сломать, надломить своей чрезмерной резкостью это кроткое выражение в чужом взгляде. Не хотел спугнуть и сжечь, как это бывало во многих других случаях его пепельного заигрывания без сожалений. Он разучился, он не знал, он придумывал десятки оправданий, покидая кафе из разу в раз, и продолжал корить себя за бездействие. Сапнап выдыхает, смотря вниз на свои руки. Кончики пальцев угрожающе синеют в оттенок выступающим темным венам на запястьях. Холодно. Горячая кровь стынет стеклянной коркой. Он сжимает ладони в кулак. Сегодня. Он сделает это сегодня.

* * *

Цепочка торопливых шагов ведет Джейкобса вдоль стеллажей, обдаваемых скорым взглядом карих глаз. Пластмассовая корзинка с течением времени наполнялась различными продуктами питания, причем не самыми полезными — вот на дне уже красовалась пара коробок химозного клубничного йогурта и не более полезный литр ягодного сока. Эх, как бы желудок прямо посреди рабочего дня не схватило. Бариста двинулся от холодильника, полного кисломолочных продуктов на пару с доброй охапкой красителей дальше. Карл обогнул царство чистой глюкозы и лицезрел перед собой главного друга коварного гастрита — лапша быстрого приготовления. Рискуя своим здоровьем, Джейкобс сгребает в свои ладони четыре пачки убийственных примесей и отправляет этих коварных чертей прямиком к остальных продуктам, что уже казались совершенно безвредными на фоне этого несчастного ужаса. Не успел тот приблизится и к следующим полкам, как тут же в кармане возникла вибрация с коротенькими интервалами, вынуждая владельца вынуть телефон и ответить на входящий звонок. Незамысловатое движение по экрану и его стекло тут же обдает холодом нежную щеку баристы. Динамик выдаёт песню, текущую низкими нотками, и грубоватое рычание, хрип, родившийся с дозы табачного никотина врывается некой фальшью в приятную мелодию, однако симфония продолжает звучать гладью гармонии. — Эй, друг. Захвати еще сижек пачечку, окей? Ну, ты знаешь какие я обычно беру. И тебе бы поторопится, у нас уже первый клиент. Джейкобс, легонько встряхнув кудряшками, бросил небрежное «ладно» и тут же завершил звонок. Карл заметно ускорился. Пара секунд и тот уже стоит около холодильника, разглядывая через стеклянную дверцу банку заветного энергетика. Желание не заставило себя долго ждать и Джейкобс, впуская холод в среду продуктового, выбирает два белых монстра. Товар опускается к остальным выбранным продуктам. Дверца закрывается, а за ней словно остается здравое сознание. Карл в миг теряется в реальности, в подступающей панике пытаясь додумать то, что он сейчас должен сделать.

* * *

Шаг за шагом, шаг. Лажные шлепки под ногами, брызгающие во все стороны разлетающиеся капли с мутных луж. Он даже не пытается идти аккуратнее, и может пожалеет о своей заносчивости позже, но это будет потом. Потом, когда он наконец сделает то, ради чего уже третий раз проходит мимо злополучного переулка, совершенно осознанно игнорируя абсолютно реальное существование того самого места. Шаг за шагом, шаг. Мимо неразборчивым пятном проезжает какая-то тарахтящая груда. В уши бьет отвратительным скрежетом, а нос забивается зловонным парником. Накатившее на него мимолетное тепло отдает душной липкостью, он чувствует себя грязным. Еще более грязным, чем давившее сверху серое небо, что закрадывается блеклым серым светом в голову, попутно разъедая глаза едким солнцем. Его начинает трясти, он чувствует себя ребенком, который в ожидании неспешно подходящего события недовольно топает ножкой, подначивая то поскорее случиться. Он чувствует себя безответственным ребенком, ведь предполагаемое им «нечто» находится всего в десяти шагах от разрастающегося канючиньем и совершенно неуместного в его ситуации узла где-то глубоко в груди. Тянуло вниз, сводило вязким ощущением тошноты, и от этого хотелось избавиться. Извлечь поскорее, пока оно не задушило его. Шаг за шагом, шаг. Осталось немного, и, нет, он не считает. В стороне мелькает бледный силуэт, выражению которого можно было только позавидовать. Черные глаза отворачиваются. Засохшие мыльными пятнами разводы прячут их, пока они не решат показать себя самолично. Скроют, не подведут. Парень твердо уверен в этом, а потому бросает очередной случайных взгляд на пустые столики кофейни, которая только-только начала согреваться после затяжной сырой ночи. Шаг за шагом. Ладонь ложится на холодную позолоту замысловатой формы ручки. Она едва скрипит под напором. Почему так громко? На коже сверкающими искорками отпечатывается стершиеся хлопья металлического покрытия. Кожа горит огнем, жарко. Пальцы размыкаются, дверь поддается. Лицо обдает ароматным теплом, но он ежится, будто от холода. Шаг. Где-то вверху лязгает колокольчик, и первый посетитель оповещает персонал о своем прибытии.

* * *

С горем пополам Джейкобс вцепился карминовыми ногтями за край пропасти, на дне которой сознание немедленно растворялось в тяжком плывущем тумане. Отчаянно ища опору в опустевшем прохладном воздухе, Карл почувствовал под собой твёрдую почву реальности. Смутная пелена сходит вон с опустевших глаз и взор вновь наполняется блеском жизни, а вместе с ним и грудь наполняется остатками морозного воздуха. Но краски некого натюрморта тут же смешались, образуя непонятный комок. Карл тут же подорвался с места, торопясь на кассу. Хвост времени уже вот-вот скрывался за углом, вовсе ускользая из хватки опрятных ладошек Джейкобса. Приятная атмосфера тихого места наливалась звонким смехом персонала, что, казалось уж и напрочь позабыли о рабочем дне. Но не тут-то было — небольшого размера колокольчик, блестящий дешёвым позолотом громко взвизгнул, заставляя три пары карих глаз следить за новоприбывшим. — Эй, а разве это не тот парень, на которого Карл засматривается? — нарушила первая тишину блондинка, не отрывая взгляда от первого посетителя. — Ой, и правда. — хихикнула в ответ Тина, из уважения отводя взгляд куда-то в сторону. Как никак пялится неприлично. — Засматривается? Громко сказано. — тихо бросил в ответ Корпс, прикрывая тёмные очи. Как не вовремя Джейкобс покинул пост. — Рады приветствовать Вас. И чего же изволите? — тут же раздаётся низкими нотками по помещению голос сквозь тёмную ткань чёрной маски.