Обними меня

      Серёжа наконец-то заснул.       Олег уговорил его принять немного снотворного (упаковку на всякий случай спрятал). Напоил тёплым молоком. Час успокаивал, гладил по голове и плечам, почти убаюкивал, словно младенца.       Теперь можно было ненадолго выдохнуть. Вымыть посуду, заняться ужином.       Подумать, что делать дальше.       Выкрасть Серёжу из Чумного форта обошлось дорого. Убедить его, что это он, Олег, его Олег – ещё дороже. И речь шла не совсем о деньгах. Несколько дней Серёжа отказывался спать, соглашался есть и пить только продукты с не вскрытой заводской упаковкой. Не доверял. Причём непонятно, к кому Серёжино недоверие было сильнее – к внезапно оказавшемуся живым Олегу (известие о «смерти» было неожиданностью и для самого Олега) или к самому себе. Позволил накормить и усыпить себя только тогда, когда миллион раз послушал голос Олега, миллион раз дотронулся до него, миллион раз получил ответы на вопросы, которые только они с Олегом могли знать, наконец, когда подержал в руках сложенную распечатку «Рождения Венеры» Боттичелли, которую сам когда-то Олегу дал и которую Олег носил в нагрудном кармане.       Гениальный программист, филантроп, пытающийся улучшить жизнь людей в городе, идеалист и мечтатель Сергей Разумовский.       Одержимый убийца в боевом костюме Сергей Разумовский.       Серёжа попытался рассказать, что с ним произошло. Вышло сбивчиво. Он помнил, как у него случился нервный срыв на презентации обновления социальной сети. Не помнил, как сжёг Гречкина, Исаеву и семью Зильченко. Помнил, как на коленях умолял лже-Олега прекратить убийства, хотя умолять следовало его самого. Помнил, как вырубил следователя. Как боролся с «другим собой». Как приставил к горлу осколок стекла. Не помнил, что было потом. Помнил, как пытался взять контроль над собственным телом. Как осознал, что он успел натворить. Помнил, как его фотографировали в участке. Как судили. Как везли куда-то по морю. Как заперли. Что было потом – помнил обрывками.       Помнил. Не помнил. У Серёжи случались провалы в памяти столько, сколько Олег его знал. Бывало, он замирал, уставившись в пустоту, а когда к нему обращались – не понимал, с кем он разговаривал, не узнавал собеседника. Он звонил Олегу из незнакомого места в городе, не помня, как он там оказался, просил забрать его оттуда, отвести домой. Обнаруживал синяки, порезы и ожоги на теле. Сам он списывал такие ситуации на усталость, переутомление. Он не умел и не позволял себе отдыхать, работал днями и ночами, ел, что подворачивалось под руку, трудился столько, сколько хватало сил, пока не отключался прямо за рабочим столом.       Медкарту Серёжи добыть не удалось, и Олегу пришлось гуглить, пытаться разобраться самостоятельно. Из того, что он прочитал в сети, ему удалось понять совсем немного: случается, что когда какое-то событие становится для человека невыносимым, его психика как бы раскалывается, и осколок его личности принимает всю боль на себя. Наверное, именно это и случилось с его Серёжей.       О каком «другом себе» говорил Серёжа? Кто или что живёт в его голове?       Закончив с кухонными делами, Олег идёт в комнату проведать Серёжу. Серёжа лежит, съёжившись. Окна на второпях снятой квартире ни к чёрту, ледяной ветер сквозит через щели. Олегу ничего, бывало и холоднее, а Серёжа маленький, тонкий и хрупкий, почти фарфоровый. Олег присаживается рядом на край разложенного дивана, укрывает Серёжу вторым одеялом, аккуратно подтыкает ткань, кутает в тёплый кокон.       Серёжа резко дёргается, словно и не спал вовсе. Отталкивает Олега. Отскакивает к стене, забивается в угол. Смотрит в ужасе, дышит неровно и часто.       – Эй, это всего лишь я. Ты чего? – Олег старается говорить как можно более ласково, но в голосе прорывается беспокойство.       – Прости, – выпаливает Серёжа, пытаясь отдышаться. – Просто я рассказал тебе не всё.       Олег умеет сдерживать эмоции, но внутри у него бушует негодование. Его Серёжа, умный, талантливый, упорный, взрастивший и в свои неполные тридцать лет державший на своих плечах огромную корпорацию, сейчас сидит, скукожившись, в углу и глядит на него со страхом в глазах. Что, чёрт возьми, с ним делали в этой больнице?       – Не хотел рассказывать, – продолжает Серёжа. – Потому что… потому что всё это хочется забыть нахрен. Да и помню я только фрагментами.       – Тебе станет легче, если попробуешь рассказать? – осторожно спрашивает Олег. – Я не буду настаивать, если для тебя это болезненно.       – Да давай уже, – бросает Серёжа почти равнодушно. – Хуже уже вряд ли будет.              – Перед судом ко мне привели психиатра со сложной такой фамилией… как та улица… Рубинштейн. Он поговорил со мной и решил, что я невменяемый, а я не понимал, улучшает это или ухудшает моё положение. Решил, будь что будет. Мне уже было всё равно. После оглашения приговора меня усадили на корабль и, как я понял, повезли на какой-то из островов в Финском заливе.       Ты знал, что они используют смирительные рубашки? Их давно признали антигуманными и запретили, я думал, они только в музеях остались. Ошибся. На меня надели эту рубашку, усадили посреди комнаты и стали меня со всех сторон разглядывать. Как экспонат на выставке. Зачем? Будто бы я мог сбежать? Я же не Гарри Гудини.              «Из природного садизма, – думает Олег. – Суки».              – И тогда ко мне снова пришёл второй я. Теперь он имел вид человека с птичьими перьями и огромными чёрными крыльями. Обхватил меня со спины, стал шептать. Я хотел закричать, но у меня не получилось, да и боялся привлекать к себе внимание. Машинально стал дёргать руками, пытаясь зацепиться хоть за что-то, что вернуло бы меня в реальность – но я же был связан.              Серёжа всегда перебирал что-то в в руках, когда волновался. Когда был подростком, носил кучу фенечек, которые дарил ему Олег. Он использовал их для заземления – чтобы отвлечься от тревоги, направить мысли в нужное русло. Вертел в пальцах крупные бусины, считал узелки, сосредотачивал внимание на петельках. Успокаивался.       Его лишили даже этого.              – Лекарства то давали, то нет. Таблетки, уколы, капельницы. Даже электрошок был. Спасибо, что не лоботомия, – Серёжа усмехается горько. – Когда давали – я почти всё время спал. Без снов. Иногда просыпался. Чувствовал себя преотвратнейше, но вязкий туман в голове заглушал… его.       Когда не давали – он приходил ко мне. Дотрагивался пером, царапал шею острым когтем. Говорил, что хочет взять контроль. Что нужен мне. Что без него я никто. Мне удавалось его сдерживать, но рано или поздно он брал верх, и я снова ничего не помнил. Приходил в себя на койке в палате с уже привычным ощущением ваты в голове.       Иногда Рубинштейн со мной говорил. Перед такими разговорами меня неизменно связывали рубашкой. Зачем? Я почти всё время был чем-то накачан, сил едва хватало на то, чтобы просто пошевелиться. Что я мог кому-то сделать?       А Рубинштейн почти всегда спрашивал меня о… нём. Ему, чёрт возьми, было интересно. Хорошо ли мне, плохо ли, осознаю ли я реальность происходящего, сожалею ли я о том, что сделал – об этом он со мной почти не говорил, – голос Серёжи срывается. Он почти плачет. – Я даже не знаю, сколько я там пробыл. Лучше бы тот мент, Гром, меня убил.              – Тот, второй, который тебя мучил – он сейчас здесь? – Олег боится спугнуть Серёжу, только-только начавшего открываться ему, старается вести себя как можно более деликатно.       – Да. Нет. Я не знаю. Пожалуйста. Я не хочу о нём думать. Это больно.       – Я могу тебе как-то помочь? – Олег близок к отчаянию.       – Будь рядом, – Серёжа выползает из своего угла, подсаживается к Олегу, вцепляется обеими руками в широкую ладонь. – Будь рядом. Не уходи. Не оставляй меня одного. Мне страшно. Когда ты стал меня кутать, я почувствовал, словно меня опять связывают. Наверное, я больше даже обнять себя никому не дам.       Опускает голову на плечо Олега. Они сидят молча, почти не шевелясь. Серёжа пытается выровнять дыхание.       – Обними меня, – вдруг предлагает Олег.       – А?       – Ты можешь обнять меня сам. Если, конечно, хочешь.       – Хочу, – кивает Серёжа и обхватывает торс Олега трясущимися руками.       – Как ты? – интересуется Олег сочувствующе. – Совсем плохо?       – Лучше, – неуверенно отвечает Серёжа.       – Почему ты хочешь обнимать меня?       Вопрос удивляет, огорошивает, почти ставит в тупик. Серёжа пытается найти ответ:       – Потому что ты дорог мне. Важен для меня. Потому что я тебя люблю. И ты… ты не причинишь мне зла.       – Что значат для тебя объятия?       Ещё один сложный вопрос. Серёжа размышляет вслух:       – Когда я тебя обнимаю, я пытаюсь обменяться с тобой теплом. Да. Должно быть, именно это.       – Ты позволишь мне дать тебе тепла в ответ?       – Да, – Серёжа коротко кивает.       Олег осторожно кладёт руки на спину Серёжи. Гладит его аккуратно, нежно, едва-едва касаясь. Позволяет привыкнуть.       Серёжа перестаёт дрожать, его дыхание постепенно становится ровным, мышцы расслабляются.       Серёжа наконец-то успокаивается.