Белая рубашка

      Рубашку Сурганова находит спустя год совершенно случайно в запыленной коробке, на чердаке вместе со старыми блокнотами, исписанными динкиными стихами. И долго сидит на холодном деревянном полу, прижимая ее к груди, пыльную и посеревшую, но все так же почему-то пахнущую карамелью и табаком, корицей и бадьяном, и беззвучно плачет. Она не помнит, как эта коробка оказалась у нее.       На самом деле она мало что помнит из тех дней, когда Арбенина уходила снова, теперь уже в последний раз — и навсегда. Помнит только острую боль за ребрами, разрастающуюся глухую пустоту вокруг, плач Темки с надрывом и испуганные глаза Марты — та цеплялась за ее пальцы молча. Диана не хотела жалости, не хотела, чтобы видели ее боль и ярость бессилия. И привычно рубила с плеча — так было проще. Света понимала и надеялась, что и дети поймут…       Удивительно, но после стирки рубашка все так же пахнет карамелью и табаком, немного специями, ткань такая мягкая и странно теплая. Света постоянно носит ее дома, чувствуя присутствие Дианы рядом, это будто она нежно обнимает. И от этого легкого тепла становится легче. Темка цепляется за удлиненные полы, хмурится.       — Странная… — опережает его и констатирует Марта. — Это мамина, да? Почему-то я ее не помню…       Сурганова улыбается с грустью, легонько треплет детей по светлым волосам. Они и не могут помнить…       — Дурацкая рубашка… — ворчит Арбенина, пытаясь справиться с мелкими пуговицами, но те не поддаются, несмотря на все старания. Рукава болтаются — один ниже, другой выше — да и линия плеч кажется какой-то кривой из-за своеобразного выреза и нечто, напоминающего воротник, получающегося при полностью застегнутом верхе. Удлиненные полы, больше похожие на фалды фрака, путаются между собой, постоянно лезут между ног и мешают нормально ходить. Сурганова наблюдает за ней с улыбкой на губах и застывшими в глазах смешинками.       — Но без вариантов было… — продолжает тихо, но эмоционально, Диана. — Ты представляешь, эту мелочь укачало в такси и естественно стошнило прямо на меня! Обоих! Такая потрясающая синхронность, блядь! А все вещи остались у Лорки! Дальше, как в сказке: Прибалтика, поздний вечер, старый центр, тишина… И никого! Уже ничего не работает, понятное дело! Ладно с кожанки еще как-то оттерлось, но футболку только в стирку, а лучше в помойку! И тут водила такой, поморщившись, выдает: «Здесь лавка одна есть, они всегда работают. Приехали.» Хозяйка — бабка. Этакий божий одуванчик в очках размером с бинокли и мелких овечьих кудряшках — тоже просто сказочный персонаж. Оглядела меня с ног до головы, покряхтела и свалила куда-то за шторку. Возвращается и сует мне вот это! — Диана разводит руками, чтобы нагляднее показать «это». — Я ей: «Дайте мне что-нибудь другое! Нормальное! Футболку? Майку?» А она уперлась, как баран! Нет и все! Либо «мы закрыты», либо «вот»! Этот выкидыш дизайнерской мысли поди у нее с прошлого века лежит, никто не берет, а тут такая я! Вся в детской неожиданности и с двумя орущими кульками под мышками… Не смешно, заяц! — возмущенно восклицает женщина, заметив сияющие глаза Светы и тщетные попытки скрыть веселье за узкой ладонью. Диана садится на диван рядом, крепко обнимает, пряча лицо на шее, глубоко вдыхает родной сладкий и чуть терпкий аромат — парфюма и кожи — закрывает глаза.       — Я рада, что ты прилетела… Я так скучала… Спасибо, заяц… Люблю тебя… — шепчет Арбенина ей в шею, вздыхает и, кажется, почти сразу отключается.       Сурганова улыбается, аккуратно перебирает встрепанные темные волосы. И внутри — затапливающая нежность, теплота и надежда, что теперь все будет хорошо. В этот раз — навсегда. В соседней комнате мирно сопят Мартемки. Светлана снова улыбается, касается губами волос. А рубашка и правда немного дурацкая, да и не рубашка даже… Действительно, что-то странное, похожее на тонкий, легкий фрак. Но ткань нежная, мягкая и уже пахнет Дианой: терпко и сладко, карамелью и табаком, и еще какими-то специями — корицей и бадьяном кажется. Те дни в Риге пролетают как одно мгновение — они настоящая семья и безумно счастливы. Гуляют по узким мощеным улочкам, и Диана держит Свету за руку, смотрит с обожанием, так же как и дети, когда просыпаются и лупят глазенками из коляски. Еще совсем маленькие, обычно вредные и капризные, с Сургановой — два белокурых ангелочка.       — Они от тебя без ума, и я уже ревную! — ворчит Диана, а Света лишь смеется в ответ, с умилением глядя, как Темка пытается обслюнявить палец…

***

      Сурганова решается появиться в рубашке на праздничном концерте Лепса. И почти сразу чувствует присутствие и опаляющий внимательный взгляд, словно из бесконечности. Он вызывает дрожь во всем теле, и голова кружится вовсе не от волнения и усталости после почти бессонной ночи. Светлана так и не смирилась, не отпустила — не смогла, и этого внимательного взгляда уже достаточно. Как доказательство — она не сходит с ума. Арбенина возникает неожиданно: низко висящие на бедрах, застиранные джинсы, которые поддерживает широкий кожаный ремень с массивной пряжкой, берцы, белая майка, а поверх нее — клетчатая рубашка нараспашку. Молодая и немолодая одновременно, она словно меняется каждую секунду. Диана снова ошпаривает Свету изучающим, усталым взглядом, в котором, кажется, навсегда застыла горечь вечности, и запрыгивает на стол в гримерке.       — Тебе идет больше… заяц… — тихо произносит она. Взгляд открытый и прямой. В нем такая засасывающая, глухая усталость, тоска, а глубже — затвердевшее отчаяние! Страшное и пугающее настолько, что на мгновение Свете становится не по себе. Хочется отступить, убежать и одновременно броситься к ней, схватить Арбенину, крепко прижать к себе в надежде, что это все рассосется, оставив только привычное тепло родной зелени глаз…       Но Сурганова подбирается и тихо произносит:       — Не знаю, как она оказалась у меня… — голос почти не срывается, и тремор рук она скрывает, впившись пальцами в полированную столешницу. — Не могу вспомнить…       — Заяц… — повторяет Диана и тянет к ней руку. Света осторожно подходит. Почти неуловимое прикосновение, которое, как всегда, обжигает кожу холодом сквозь тонкую ткань, но женщина заставляет себя никак не реагировать, — …отпусти меня, кузнечик… — неожиданно просит Арбенина очень тихо. И мороз по коже становится ощутимее.       — Я не могу… — шепчет в ответ Света, отчаянно мотает головой: — Я не могу…       Ей хочется кричать в голос, отчаянно выть, вцепившись в плечи и зарывшись лицом в изгиб шеи. Арбенина вздыхает, нежно гладит взъерошенные седые волосы. Она сама приняла решение остаться, привязать себя к ней, но не думала, что будет так тяжело, но не ей, нет — Свете! Сурганова всхлипывает и все также судорожно цепляется за ее плечи, льнет всем телом. От контакта с этой проклятой рубашкой Диана горит, словно ведьма на костре. Но она не просит пощады — это часть ритуала, это ее плата за мгновения здесь, по эту сторону. В тот момент она была согласна на все…       — Будем честны, Диана Сергеевна. Вы сами хотели знать правду… — высокооплачиваемый, известный кардиолог долго изучал медицинскую карту Арбениной, результаты обследований, затем отложил в сторону документы, потёр лицо ладонями. — Обычно я не говорю такое моим пациентам. Мы боремся до последнего… — Сколько? — в упор, твердым взглядом посмотрела на него Диана. — У меня несовершеннолетние дети, я должна успеть найти им подходящего опекуна, который не пустит по ветру то, что я заработала, позорясь по всем центральным каналам.       Врач, привыкший к слезам, истерикам пациентов или тайной радости их родственников и потому слишком редко озвучивающий конкретные сроки, хотя мог с точностью до нескольких дней определить их, с уважением отнёсся к этой блондинистой женщине слегка за сорок. До этого момента она молча сидела, уставившись на сплетенные на столе длинные пальцы, выслушивая диагноз, методику лечения.       — Ну? — уже устало повторила она, в светло-зеленых глазах мелькнуло что-то похожее на страх, но оно тут же исчезло, скрывшись за беспокойством.       — От двух до трёх месяцев, — слукавил кардиолог после недолгого молчания, как минимум, на месяц уменьшив сроки. — Но возможно новая медикаментозная методика, сможет… За рубежом есть несколько клиник, которые как раз специализируются по вашему случаю.       — Я там была, — устало произнесла Диана. — Они не дают никаких гарантий, и сроки их достаточно расплывчаты — от месяца до года. Меня это не устраивает, я не хочу пускать на ветер деньги, которые потом могут пригодиться моим детям. Я пришла сюда, потому что мне сказали, что вы можете указать хотя бы поточнее. Спасибо, профессор. За правду… Значит, у меня ещё есть время…       Кардиолог с грустью посмотрел вслед женщине, которая сначала с видимым трудом поднялась со стула, сделала несколько тяжёлых шагов по кабинету, затем вскинула голову и уже перед самой дверью выпрямилась. Походка стала лёгкой и пружинящей, она, не оглядываясь, вышла…       …Эта деревня, как и многие другие в стране, была заброшена. Укатанная дорога вела к единственному жилому здесь дому. Остальные направления, бывшие когда-то улицами, основательно заросли бурьяном, а местами и молодыми осинками. От домов остались только печальные руины.       Диана с тоской оглядела этот постапокалиптический пейзаж: «Интересно, почему стоит жителям покинуть дом, как он начинает разрушаться с безумной скоростью, словно все, что цементировало бревна — это жилой дух, что населял его?». И тут же вспомнила почерневшие, покосившиеся, но так и не рассыпавшиеся в прах кресты на заброшенном кладбище, мимо которого она проезжала минут двадцать назад. Была в этом какая-то своя логика, неподвластная современному разуму.       Арбенина с некоторым трудом открыла тяжёлую дубовую дверь. Освещенные единственной тускловатой лампочкой у входа сени встретили ее въевшимся многолетним запахом трав, кажется ладана, шерсти, сухих березовых поленьев, и почему-то сохнущей извести.       На удивление, никто даже не отозвался на ее стук во вторую дверь — уже непосредственно в дом — и она, на свой страх и риск, открыла ее.       Женщина за большим деревянным, добела выскобленным столом отвела взгляд от экрана ноутбука, кажущегося абсолютно инородным телом в антураже русской избы, захлопнула крышку и улыбнулась, показав рукой на длинную скамью по другую сторону стола.       — Здравствуйте, Диана. Присаживайтесь…       Несколько удивлённая обстановкой, Арбенина осторожно села на предложенное место, поизучала женщину напротив. Казалось, та не имеет определенного возраста — ей можно было дать и сорок, и шестьдесят — хотя волосы, блестящие и черные, как вороново крыло, стянутые в узел на затылке, не просек ни единый седой волос, да и черты лица были какие-то неуловимые, словно текучие.       — Что вы хотите? — сразу, в упор, спросила та, не размениваясь на экивоки. — Я не в состоянии вылечить ваше сердце, это надо было делать раньше. Намного раньше, чем вы решились на рождение детей. Да и ЭКО, а затем тяжёлые роды не добавили здоровья.       Диана было вздрогнула — если наличие Мартемок не было тайной, то про остальное ходили только слухи, которые она как могла опровергала, ссылаясь на несуществующего реального отца двойняшек.       — Я… Я… — Арбенина долго думала, прежде чем озвучить свою просьбу, водила взглядом по беленым стенам, увешанным пучками трав, — … я не знаю, что меня ждёт там, но я знаю, что теряю здесь…       — Любимого человека, — подхватила ее слова колдунья. — Вернее, любимую женщину, которой вы хотите доверить воспитание своих детей.       — Д-да… — тихо, запинаясь, произнесла певица. — Привидения, они ведь существуют, правда? — с надеждой заглянула она в глаза женщины.       — Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам… — уклончиво процитировала та Шекспира.       — Я просто хочу быть рядом с ней… Увидеть, как вырастут Мартемки, — Диана закусила губу, боясь разрыдаться, потому что ожидание вечной разлуки в очередной раз скрутило ее. — Я не могу оставить ее…       Колдунья склонила голову набок, словно изучая Диану. Та поежилась, потому что темные глаза прожигали, казалось, насквозь.       — У вас есть рубашка — длинная белая, больше похожая на фрак. Привезите, потом просто оставите у нее. Она должна найти ее случайно, когда будет нуждаться в вас больше, чем когда-либо.       Диана насторожилась — про этот «шедевр» портновского искусства, возникший, казалось, из прошлого века, знали только они двое. И ещё, пожалуй, старушка, которая ей ее вручила. Она с трудом вздохнула, тяжесть за грудиной усилилась, певица потянулась в карман куртки за таблетками.       — Не надо, оставьте… В вашем состоянии они все равно малоэффективны… — от цепкого взгляда колдуньи не ускользнуло ее движение.       Женщина поднялась со скамьи, подошла к старинному буфету, немного покопалась в нем, достала небольшую, с ладонь, бутылочку темного стекла, горлышко которой было залито сургучем. Одним движением сорвала его, выдернула деревянную пробку. Осторожно накапала в стакан, развела до половины водой и подала Диане. Та приняла его трясущимися, похолодевшими пальцами и, даже не сомневаясь и не принюхиваясь к содержимому, залпом выпила. Жидкость в стакане была абсолютно безвкусная, но легче стало почти сразу: тяжесть и постоянная тянущая боль в груди слегка спали. Арбенина с надеждой взглянула на бутылек в руке колдуньи, но женщина только покачала головой.       — Оно не лечит, только снимает симптоматику. Я дам вам немного с собой. Принимать один раз в день, по три капли, не больше, иначе сердце остановится раньше…       …Диана смогла привезти рубашку только спустя две недели. Слишком много накопилось незавершенных дел, да и Мартемкам хотелось уделить максимум внимания. Хотелось запомнить их…       Колдунья приняла рубашку, долго гладила ее, прикрыв глаза. Усмехнулась, почувствовав на ней воздействие другой силы. Не злой, а успокаивающей. Она не ошиблась — кто-то, обладающий слабенькими возможностями, наложил на нее просьбу помочь женщине, случайно заглянувшей к ней, чувствовал подступающую беду, но не в состоянии был отвести ее, но хотя бы попытался продлить жизнь… Пусть ненадолго…       — Наложение заклятья займет два дня. Вы можете остаться здесь, а можете вернуться в город, — она внимательно посмотрела на Диану.       Та отрицательно мотнула головой — в последнее время суматоха и суета, попытки завершить незавершенное напрягали ее, настолько выжимая, что вечером она просто падала без сил. Ей казалось, что здесь, вдали от благ цивилизации, она сможет найти то, что упустила в свое время. Хотя знала, что это невозможно — она упустила свою единственную любовь…       Два дня пролетели быстро, словно один миг, и в то же время тянулись, словно жевательная резинка. Арбенина бродила по окрестному лесу насколько хватало сил, дышала его красотой и незамутненным воздухом, бездумно копаясь в себе, много вспоминала: Светку, их молодость. Но чаще просто сидела на обрывистом берегу извилистой ленивой речки, смотрела, как медленно бродит по небу солнце, впитывала тепло его лучей, и грустно улыбалась…       Уже вручая заговоренную рубашку, колдунья произнесла:       — Я не знаю, предумышленно или нет, но врач ошибся. У вас будет еще, как минимум, две недели сверх оговоренного срока. Проведите его так, как хотелось тогда, в Риге.       Диана молча кивнула — она уже знала, куда отправится сразу, только заберет детей.       Арбенина всегда была эгоистична, когда речь шла о ее желаниях, но когда дело касалось Светки — ее эгоизм зашкаливал. И, не задумываясь о чувствах Сургановой, она со всем своим табором и вещами просто появилась на пороге Всеволожского дома. И глядя на сияющие глаза солистки «СиО», поняла — не зря.       Но та мгновенно оценила измученный вид Дианы, синюшность губ и синяки под глазами, которые уже не мог скрыть тональный крем, и поняла — слухи об ухудшающемся самочувствии фронтвумен «НС» возникли не на пустом месте. Она ничего не спрашивала, и день прошел удивительно легко и непринужденно. Только когда угомонившись от впечатлений на новом месте Мартемки, наконец, оказались в своих кроватях, а бывшие подруги — в гостиной, на диване, она задала только один вопрос:       — Надолго?       Арбенина прикрыла глаза и откинулась на мягкую спинку.       — Если разрешишь остаться — то до конца…       Сурганова молча сжала ее ладонь.

***

      Света улыбнулась кончиками губ, глядя на свое отражение в зеркале. В этой белой рубашке сейчас — бледная — она казалась себе своим собственным призраком, и тут же за плечом раздался вздох, невесомые руки окольцевали ее талию.       — Не надо, заяц…       Сурганова тут же развернулась, прижалась щекой все к той же рубашке в красно-белую клетку. И, кажется, впервые за все эти годы, она не обжигалась о ледяной потусторонний холод, а наоборот — он стал ближе, роднее, хотелось раствориться в нем, словно она уже перешла некую грань, будучи одной ногой по ту сторону вечности.       — Я устала, родная… Устала жить без тебя… Устала терзать тебя… Я выполнила твою последнюю просьбу, вырастив наших детей. И, надеюсь, что нам будет позволено быть вместе. Хотя бы там… Пойдем в кроватку, Динь… Я так устала…       — Свет…       — Пойдем, девочка моя любимая… — Света взяла ее за руку, потянула в сторону аккуратно застеленной кровати, легла. Повернула голову, в последний раз глядя в родные зелёные глаза, улыбнулась синеватыми губами и закрыла глаза, не отпуская руки Дианы. В последние секунды, прежде чем уйти, она громко и четко произнесла.       — До встречи, родная…       — До встречи, кузнечик… — эхом отозвалась Арбенина.       И прежде, чем исчезнуть, она поспешно содрала со своего большого пальца широкое серебряное кольцо, подаренное ей Светой в Израиле в том самом мучительном две тысячи втором году, и которое она фактически никогда не снимала, и быстро вложила в бессильно раскрытую ладонь. Губы Светы дернулись в последний раз, сложились в едва заметную улыбку и застыли…

***

      Двойняшки примчались во Всеволожск после того, как несколько часов кряду не могли дозвониться до Сургановой. Вызванной ими «Скорой помощи» оставалось только зафиксировать смерть.       — Ты знаешь, — тихо сказала Марта, глядя в спокойное, умиротворённое лицо Светы и с силой сжимая плечо брата, — …мне кажется, она ушла счастливой…       — И я даже знаю почему, — задумчиво произнес Артем, поднимая уже холодную руку приемной мамы и показывая сестре кольцо, которое когда-то видел только на пальце у матери, и которое было похоронено вместе с ней…