Зеркальце

Я прошу тебя, ты уж оставь свои причитания, никаких «не со зла» и «мне просто не дали выбора» — ты теперь, как она, всех белее и всех румянее, круг замкнулся опять, сколько убыло, столько прибыло. Из печальной царевны, живущей в глубинах терема, не приятно ли вырасти грозной царицей-мачехой? В бесконечных лесах за воротами плачет тетерев, поезжай по дороге три ночи да не сворачивай — там в хрустальных гробах спят под дикой цветущей яблоней твои падчерицы, сероглазые, хитроумные. Расскажи, до чего их заклятия были пагубны, что ты лишь защищалась, о мести, мол, и не думала. Что они пожелали тебя сжить со света белого — вот пришлось их укутать в туман, что спряла под месяцем; птицы бьются ночами в окошечко потемнелое, отражаются звёзды в твоём говорящем зеркальце. Расколи меня, если так хочется, ну да что потом? Твоя мачеха тоже со мною была неласкова, если я ей насмешливо, бархатным лёгким шёпотом говорило, что я с ней, царицею, несогласно, и — от неё я подобное слышало каждым вечером: будто царская дочка опасна теперь становится. До чего же стремителен век этот человеческий — точно солнце, с небес круто катится за околицу. Улыбнусь тебе золотом лун и стеклянной трещиной, отражу горделивый твой профиль и косы чёрные: как она предрекала, ты стала коварной женщиной — шёлком стелются по полам теремным придворные. Царь-отец снаряжает гонцов, облетают яблони, кони мчатся в опор, а герои скрипят подпругами — вопрошают, кто видел царевен, сверкают саблями; отдалившись от всех, царь все чаще сидит с супругою. Девы спят под горой, месяц ходит над ними, сгорбившись, а косматые ветры щекочут ресницы девичьи. Молвишь: «Свет ты мой, зеркальце», — и я скажу покорнейше: нет, не знаю, найдут ли царевен их королевичи.