девиантология

— я ненавижу тебя, выблядок. ненавижу, — чонгука трясет. и даже непонятно от чего точно. от старшего, что сейчас прожигает чона своим почерневшим от злости взглядом, в котором, будто наяву, черти пляшут, и можно достать до самого крайнего котлована ада. или от того, что младший стоит полураздетый под ледяными струями воды, которые скатываются по блондинистым волосам, что на солому наощупь похожи, оставляя липкое и ужасно неясное чувство внутри. — мы это уже проходили. и не по одному разу. придумай что-то новенькое, — старший лишь продолжает смотреть на парня, довольно хмыкая и мерзко растягивая каждый слог, наполненный слащавым ядом. именно в этот момент чонгуку кажется, что он сходит с ума. перед глазами все расплывается, руки начинают судорожно трястись, и сдавленный, хриплый, но тихий и непродолжительный крик вылетает из его уст, разносясь эхом в заторможенном мозге и стеклянных глазах отражаясь. возможно, дело в двойной дозе, которую чон при потрясающем расположении духа принял несколько часов назад, и сейчас наступил отходняк, всегда представляющийся кошмарными завываниями, посудой, летящей в стену и душераздирающими криками о том, как же он ненавидит кима. и тэхен, лицезрея абсолютно сумасшедшую картину для любого нормального человека, усмехается легко, будто все происходящее нелепый мираж, и одним холодящим нутро взглядом заставляет младшего заглушить свою истерику, постоянно рвущуюся наружу и сметающую все на своем пути, но повинующуюся демону, имя которого нельзя произносить вслух. но сейчас происходит все совсем не так, как привык чон. старший лишь заходит к нему под ледяную воду, что заставляет одежду того в миг прилипнуть к телу, резко хватая за подбородок, но мертвый взгляд — вот то, что никогда и ни при каких условиях не изменится. кажется, завтра в криминальных новостях покажут ужасную картину, как мужчина размазал кишки своего любовника по стенке их с кимом ванной. — взгляни, на кого ты стал похож. как дешевая блядь ведешь себя, — сжимает нежную кожу до красных отметин, после резко и с силой отпуская, так, что младший, пошатываясь, чуть не влетает затылком о кафельное покрытие душа, успев за секунду опереться о скользкую стену, и, кажется ломает себе ногти. давно надо было их обстричь, но тогда неудобно будет полосовать лицо старшего в мясо. — а кто, позволь спросить, сделал меня таким? — теперь уже переходя в наступление, хрипло шипит чон, поднимая черный от нарастающего гнева внутри взгляд, мысленно приставляя прицел ко лбу кима. будь у младшего сейчас винтовка, он с удовольствием бы всадил пару сотен обойм тому в голову. великолепно, сука, прямо в десяточку, размазывая мозги по плитке. — не позволю, — хмыкает, в ответ срывая чеку и кидая гранату под ноги гуку, а на деле выходя из душа, а после и из ванной комнаты, с силой захлопывая после себя уже и без того шаткую дверь. таймер до взрыва уже начал отсчет. сейчас рванет. пять. чонгук разрывает себя изнутри. прекрасное литературное выражение «согнуты, но не сломаны» могло бы подойти под ситуацию, будь все не так, как есть на самом деле, но в мире их двоих этот эпиграф является наглой ложью и бессердечной провокацией на лишь еще несколько поврежденных ребер и душу. младший давным давно разломан. как бы он ни старался противостоять этому, бороться до последнего, ждать счастливого конца, верить в чудо и надеяться на спасение, он искалечен, а в конце и поломан множественными ударами судьбы и тэхена. сейчас бы не помешал сеанс экзорцизма или психиатра, уже неясно, что лучше. четыре. парень выходит из-под обжигающе ледяных струй воды, с силой сжимая блондинистые волосы у корней, после же резко оттягивая их так, что казалось, между пальцами должны были остаться вырванные клочья. удивительно, но такими темпами он останется лысым к тридцати. если доживет. три. — и тебя я тоже ненавижу, — смеется душераздирающе и надрывисто, разглядывая свое ужасающее отражение в мутном зеркале на голой бетонной стене. истерично, до хрипа в голосе и до сгустков крови, которые потом отхаркивает прямо на себя в отражении, размазывая большим пальцем по всей поверхности. смеется, а в глазах и голосе ни намека на веселье, но что-то хрипит внутри и ребра в мясо перемалывает. два. — ненавижу тебя, блядь. лучше бы ты сдох тогда, — продолжает смеяться громко, заполняя маленькое пространство ванны неистовым хохотом, который обычно показывают в сценах из закрытых психиатрических лечебниц для тяжелых больных, которым уже никогда в этой грешной жизни не суждено увидеть солнечного света, помимо как из-за огромных железных прутьев на окнах. с которыми судьба обошлась не по-человечески, безжалостно преграждая и обрывая все шансы и возможности жить в этом мире, разве что существовать. и чем ты от них отличаешься? разве что клетка в твоей голове прочнее. один. трещина проходится ровно по середине стекла, четко разрезая осколками и без того израненную кожу на костяшках парня. алая кровь пачкает зеркальную гладь, стекая, оставляя после себя успокоение в душе и неукротимое желание еще большей дозы. еще чуть чуть и… …взрыв. слышится хлопок входной двери, а это значит, что тэхен вновь ушел, не собираясь объясняться. поебать. от слова совсем. пускай уходит, потом же вернется с клятвами верности, а от самого будет разить на километр горячим и диким сексом на стороне. пускай уходит и вновь оставляет гука с его израненной душой и огромными ранами, что ложатся на все, к чему свою руку прикладывает ким. пускай. чон уже давно потерялся в чувствах и себе самом. он не любит. просто живет в дикой привязанности, что с каждым днем, часом, минутой и даже секундой утаскивает парня еще глубже на дно. ведь так же? но все это будет после. на данный момент юноше абсолютно не до этого. в их маленькой квартире сейчас есть только чонгук и уже готовый шприц, что одновременно разламывает все кости, в мясо их размалывая, и приносит долгожданное облегчение, и вены черной слизью, что буквально слиться воедино норовит, будто живая, наполняя. кажется, экзорцист будет съеден заживо.

🗡️

тусклые лучи от лампочки под самым потолком — единственный источник холодного света в крохотной, с запахом плесени и сигарет кухне. ужасный и несправедливый мир погружается под толщу воды, и в сознание возвращает только легкая боль от иглы, вошедшей глубоко под кожу, разливая чистый героин по венам, смешивая тот с давно прогнившей кровью и остатками безжалостно убитой совести назло всевышнему. перед глазами взрываются огни, а на задворках памяти всплывают безмятежные картины еще, казалось, недавнего прошлого с любимым человеком, обожающим тебя, верными и преданными друзьями, да и вообще веселой и искренней радости, в котором жил чон, совсем не подозревая о существовании второй стороны медали. если бы знал даже, то не поверил. а зря. цветочное поле затягивает тебя, как только ступаешь на траву, чувствуя под ногами цветы. они живые, и им больно, когда ты их рвешь. так всегда говорила чону его мама, сама похожая на райский цветок. нежный и без малейшей защиты. будь у парня в тот момент хрустальный колпак, он бы накрыл эту розу им навсегда. пускай лучше будет под его покровом, чем растеряет свои шипы еще до того как научится защищаться. но гук идет дальше, босыми ступнями наступая и проминая сорняки вместе с бутонами. их все равно скосят, так какая разница от чего они умрут? ноздри чешутся изнутри, а в ладони зажатой дрожит ромашка. лепестки в большинстве своем отлетели, и лишь голый стебель трет кожу пальцев. голову кружит, а внутри лишь безмятежность. будто ангел рядом, и можно даже его крылья ощутить на себе. перо белоснежное скользит по шее, и хочется смеяться. юноша бежит по полю, закрывая глаза. ему неважно если упадет и удариться, кубарем покатившись вниз. холодный воздух обволакивает и взлохмачивает непослушные волосы, сдувая челку на лицо. ангел бежит за ним по пятам, и чон это чувствует. словно беспокойный родитель за своим непослушным ребенком, в любой момент способным упасть и пораниться. на вершине хорошо. и вид открывается прелестный, что даже трава, к ногам приставшая, не смущает. хочется вдохнуть полной грудью морозный воздух и захлебнуться от любви, во взгляде открытом и счастья полным отражающейся. и он стоит сзади, заставляя чуть ли не задохнуться от свободы, крыльями оглаживая хрупкие плечи. парень откидывает голову назад, запыханно дыша и прикрывая отяжелевшие веки с то и дело подрагивающими ресницами, расплываясь в сумасшедшей улыбке. лишь тихий вздох рядом напоминает о том, что рядом есть тот, кто не позволит захлебнуться. даже если будут умолять, то не отпустит руку и не разрешит утонуть, спасая до последнего того, кто в жизни не нуждается. а точно ли она у него до сих пор есть? — тебе самому не надоело еще, чонгук? — скорее, как слишком ужасную для реальности версию, чем вопрос, выдыхает сокджин — единственный, кого гук уважает и любит. тот, кто всегда был рядом. что бы ни произошло — всегда рядом. пытается вытащить и исцелить, отдать все свое, но только для младшего. лишь бы тот только принял. даже благодарности не нужно. просто взял. но чон не собирается пользоваться тем единственным шансом, что милостиво дает растерзанная им же судьба, сначала выкинувшая на обочину жизни, а после одаривающая своим благодеянием, в виде джина. и как ее, проститутку, понять можно? — нет, хен. мне хорошо, очень. как с ним вначале. вот до такой степени, — язык заплетается, а в голове сплошная пустота и неясность мысли, из-за чего младший не может произнести ничего членораздельного, лишь тихо мычит, выдавливая из себя обрывки чего то похожего на слова, глотая звуки и пот со лба трясущейся рукой вытирая. — мой милый, маленький, — шепчет, задыхаясь в своих же слезах, старший, мотая головой из стороны в сторону, надеясь, что сейчас он откроет глаза и все пропадет, развеется, как страшный сон. самый ужасный кошмар. что перед ним вновь окажется его чонгук. его нежный любимый маленький мальчик, что некогда своей лучистой, яркой и искренней улыбкой озарял весь прожженный дотла мир. верил только в лучшее и всегда был открыт к людям, не умея делить тех на хороших и плохих. сейчас же готов всадить нож в спину каждому из его прошлой жизни, абсолютно не беспокоясь о горячей крови на своих руках, еще и пнуть в конце, размазывая кишки по асфальту и искренне любуясь этим. наслаждаясь. — джинни, мне хорошо. прошу тебя, не плачь. умоляю тебя, — юноша улыбается, выныривая из ледяной воды, что без толики сожаления сводила все конечности в, будто, предсмертной судороге. перегибается через бортик ванны, беря лицо старшего в свои ладони, приближаясь ближе к тому и оставляя мягкий, мимолетный поцелуй на губах мужчины, смахивая скупую и предательскую слезу, что опаляет адским огнем уже загрубевшую кожу, с маленькими морщинками от сильного стресса. и чон причина этого, он понимает, но бессилен. гук выдавливает мягкую, но еле видную улыбку, все еще держась ладонями за бортик, смотря в заполненные до края любовью и заботой глаза кима, в которых находит отражение всего своего мира, но не пытаясь ответить тем же. да, он любит старшего. сильно и искренне. но даже не в тысячной степени, что любят его. еще один поцелуй на потрескавшихся и обветренных губах, только теперь уже от старшего. жизненно необходимо раствориться, слиться в одно целое, никогда больше не открывать сейчас прикрытые во время поцелуя глаза, для того, чтобы не видеть весь этот ужасающий марк, окружающий гука везде и всегда. а судьбе действительно интересно наблюдать, как сердце одного лихорадочно стучит от боли, ища противоядие от своих чувств, а другого от пустоты. может ли гниль снова сделаться живой? сокджин хочет душу наизнанку вывернуть, чтоб потом было до ужаса больно и блевать хотелось, но в конце пришло то самое нужное облегчение и спокойствие. он ничего не может сделать, не может вырвать больное от любви сердце, но если чонгук попросит, — вырвет, не задумываясь. бросит к его ногам, пользуется, а разобьет — не страшно. ким научился склеивать осколки. пусть делает, что пожелает. старший отдает юноше полную власть над своими чувствами и сердцем. главное, чтобы чон взял. без спроса или с разрешением — не важно. нужно лишь одно. и ким уверен, что младший сможет это сделать. а сокджин поспособствует всеми оставшимися силами. долго ли ты протянешь, позволяя вампиру выпивать из тебя жизнь? — чонгук, сколько ты сегодня принял? — джин шепчет ласково, его мягкий и тихий голос успокаивает, можно даже сказать, убаюкивает, погружает в приятное тепло и нежность, коей было безумно мало в жизни чона. он искал ее и собирал по крупицам везде, где только можно, но не там, где ему ее готовы были отдать полностью и безвозмездно. судьба, кажется, вдобавок еще и слепая (шлюха). — я в полном порядке, — мужчине взвыть хочется, рвать и метать, круша и сметая все со своего пути, ведь точных доз и цифр от младшего можно даже и не пытаться услышать. не получится. проверено горьким опытом, реками слез и сотнями окровавленных осколков разбитой посуды во время очередного приступа. вода медленной струйкой спускается в водосток из-за поднятой пробки рукой сокджина, заставляя чонгука поежиться и бросить на первого недовольный взгляд. — вставай, ребенок. заболеешь еще, — ким протягивает руку, помогая подняться младшему и сразу же съежиться от контакта прохладного воздуха с намокшей кожей под серо-белой, прилипшей к телу мокрой футболкой, что оголяла вид на кровоподтеки и никогда не сходящие синяки и гематомы. интересно, кто их там оставил? — не надо было так беспокоиться. со мной же все хорошо. правда не стоило, — младший становится на кафель дрожащими ногами, чуть ли не падая на кима, от того, что конечности ужасно колит, будто проходясь разрядом тока, выбивая из легких жалкий, сдавленный хрип. и снова рисуется в голове пушечный прицел, а желание разнести им голову тэхену никуда не исчезло. и в дверь уже ломится психиатр, а под подъездом взывает скорая, пугая соседей. но и его ждет судьба экзорциста. помните, как бедняге досталось? — я же люблю тебя. поэтому и стоило, — джин ласково улыбается, на ходу подхватывая и прижимая к себе замершее в ледяной воде тело. чонгук знает, что старший его действительно любит. очень. безумно. до опьянения и звезд перед глазами. но не так как тэхен гука. в первом случае это любовь жертвенная, трепетная, нежная. в нее хочется закутаться с головой, будто в теплый и мягкий плед, никогда не вылазя наружу, лишь прижавшись к любимому человеку и смотря на бескрайнее звездное поле перед собой, представляя, как после смерти, каждый из двоих станет одним из таких ярко сияющих сгустков света. а у тэхена все совсем по-другому. с ним любовь обреченная. на страдания, измены, истерики, очередные расставания, но после обязательно вновь возобновление отношений. в данном случае это зависимость, дикая привязанность по утраченным чувствам и бывшим себе. приведет ли это к чему то хорошему? абсолютное и точное нет. смогут ли они по-другому? тот же ответ. чертов замкнутый круг, конца которому не сыскать, и лишь смерть способна расставить все раз и навсегда на свои места, косой своей разрубив эту чертову цепь. а судьба по-прежнему слепая шлюха. — поехали, ребенок. покажу тебе кое-что, — джин отстраняется так же быстро, как и поцеловал, последующие несколько секунд смакуя на губах тот самый непередаваемый вкус поцелуя с этим мальчишкой, что заставлял утром просыпаться с мешками под глазами из-за того, что всю ночь не спать, а метаться в очередном кошмаре, где другой ким забирает у мужчины это чудо, а вместе и с юношей, право целовать эти потрескавшиеся, но до безумия любимые губы. брось чонгук старшему под ноги кость, тот бы и ее принял, лишь бы быть чуть ближе. — куда, хен? — чон не отрицает, не говорит, что не хочет, ведь хочет. чувствовать себя нужным и любимым. защищенным и с теплым чувством спокойствия внутри, а судьба в это время лишь смехом адским разражается. — узнаешь все потом, детка. иди переодевайся, — и вновь влюбленный чмок в уголке губ. конечно стоило принять меньше сегодня, но для чего знать меру, если можно сгнить? легко, заживо. и место поцелуя жжет кислотой. интересно, шрам останется? героин бил по мозгам, да и всем другим частям тела, скручивал органы в один огромный морской узел, поэтому движения младшего были развязными, тягуче-медленными, некоординированными. сейчас бы гранату под ноги и подорваться к чертям, а не это все. выйдя из своей спальни, если так можно назвать комнату с голыми бетонными стенами и двумя матрасами, лежащими прямо по середине простого деревянного пола и больше без ничего, пошатываясь, чон подходит к старшему, утыкаясь носом тому в шею, а после же оставляя мягкий, короткий поцелуй на том же месте, уже готов заурчать приласканным зверем, зная, что тебя не обидят, не поднимут руку, не накричат, а будут заботиться и оберегать. костяшки рук ужасно ссадит, а на глаза наворачиваются слезы от эйфории, легкости на душе и в теле вперемешку с ужасно давящим чувством опустошения. адское сочетание, подобное лезвию острейшего ножа, по которому изо дня в день ходит гук, рассекая ступни и душу в кровь, но не желая сходить. чертова русская рулетка. он же на самом деле не азартный парень, а тут спрыгнуть не получается, но по какой причине? цепи держат, а топор у другого. как в детской сказке про кощея. но так то и пулю в голову получить с удовольствием. железо на его шее сдавливается сильнее. еще не время. но сокджин рядом. он в полуметре. сосредоточенно смотрит на ночную, кажется, безгранично расстилающуюся дорогу. ведет руль одной рукой, сдавливая кожаную обивку да побеления костяшек, а второй нежно поглаживает чонгука по тыльной стороне ладони своим шершавым, с яркими мозолями указательным пальцем. а у младшего руки ледяные всегда. — я люблю тебя, — разносится ласковый шепот, наполненный безграничной лаской и обожанием. судьба, неужели ты слышишь молитвы? взрыв проносится эхом в голове младшего, оставляя после себя острейшую боль в области висков и затылка и оглушающий звон, буквально разрывающий черепную коробку изнутри. кажется, лопнули барабанные перепонки. а кровь на удивление горячая, но черная, гнилая. на глазах снова слезы, и перед ними вновь разноцветные пятна от героина. кажется, сука тэхен, все таки оторвал чеку.

⛓️

все звуки доносятся сквозь непробиваемую толщу воды, погружая сознание измученное еще глубже в небытие. сейчас не существует ничего, кроме очередной дозы в вене. головокружение уносит еще дальше в яркий, разноцветный и сияющий мир проблем, решаемых ядом в крови. закрыть глаза, значит потерять связь с окружающим миром хотя бы на ближайшие несколько часов. ванна ощущается могилой, а ледяные струи воды — горстями мертвой кладбищенской земли вместе с червями, что под кожу заберутся, разъедая. а потом крышки гроба заколотят и опустят в яму, бетоном заливая, оставят всю жизнь по ту сторону. мерзкие насекомые продолжат впиваться в кожу, целясь точно в гнилое сердце. трупные пятна покроют тело, а в ноздри и глотку земля с песком попадет, обрывая последний крик мертвеца, похороненного заживо. чон вспоминает бескрайнее звездное небо перед собой в их прошлую прогулку с сокджином и улыбается легко, почти незаметно. звезды созданы не для него. они давно погасли, и лишь вспыхивают на миг, когда слепая судьба смотрит на парня дольше обычного. разглядеть она хочет, где там ее помощь нужна, но отворачивается, не находя ничего интересно. впрочем, как обычно. парень же дышит глубоко, но рвано, будто вовсе задыхаясь. вспоминает нежные прикосновения к своей огрубевшей коже, патокой приторной ощущающиеся. до сих пор чувствует мягкие поцелуи на разбитых в мясо костяшках. словно живительный оазис посреди пустыни. но легче сгореть заживо, чем напиться до конца. теряется в ощущениях от переизбытка героина внутри, мечась в ледяной воде, будто загнанный в капкан зверек, которому остались считанные секунды перед неизбежным концом и разорванными железом костями. сознание продолжает утекать в непроглядную тьму, унося чона с головой в ловушку грани между смертью и жизнью, заставляя того чертыхаться, как при последнем вдохе спасительного глотка воздуха, перед тем, как легкие заполнит ледяная вода, полностью отключая контроль над своим сознанием и, впоследствии, телом. резко распахивает свои черные, с расширенными до предела зрачками глаза, смотря обезумевшим взглядом в серый и местами прогнивший потолок, раскрывая рот в сумасшедшей улыбке, срываясь на надрывный смех. ладонь опускается на воду, разнося брызги за пределы ванны, на скользкий пол. — ненавижу тебя, сука, — шипит хрипло, вырывая свое сердце с мясом, кидая то у подножья своего гнилого существования. ручку ножа прокручивая и вдавливая ту глубже, острием протыкая легкие, позволяя воде заполнить их. круги перед глазами никуда не уходят, представая изображением прошедшей волшебной ночи с джином. воспоминания вспыхивают огнями под отяжелевшими веками, принося боль своими яркими вспышками. каждый момент чон прокручивает в голове, но не может принять, что все было взаправду. будто не с ним, не вчера, и все не так. нескончаемый поток звезд, оглушающая тишина и непрекращающиеся клятви о бессмертной любви к младшему, что не знает ни преград, ни сложностей, ни конца — все это не ощущается как действительность. только если отдаленные детские мечты, что с каждым днем больше о жестокость реальности суровой разбиваются. по коже ползет липкое чувство одиночества, использованности, ненужности, и его не перекрыть никакими словами. его невозможно разрушить. убить. растоптать. можно только уничтожить, сжечь вместе с самим чоном и развеять прах по ветру. другого выхода нет и не будет никогда. в голове сильнейшее эхо отражается, что позволят кошмарам, живущим внутри юноши, еще громче диктовать свои правила и установки, заставляя рвать голосовые связки в клочья и истеричным воплем заходиться. но граница времени размыта еще давно. тогда, когда в первый раз под кожу вошла игла с содержимым, что обещало избавить от всех проблем и невзгод, но лишь загнало в еще большее дерьмо, которое придется вычищать до конца своей прожженной жизни. и то не факт, что чонгук сможет от него отмыться хоть на гребаную четверть. но ему и не нужно. не нужен светлый конец, счастливое будущее, любовь и искренние чувства. не хочет он жить под стеклянным колпаком, не имея возможности прочувствовать всю боль на себе. какой в этом интерес? все, о чем парень мечтает и грезит — это лишь новая доза, приносящая с собой успокоение и необычайную легкость. в его руках бита, и он разбивает клетку, параллельно вышибая ей же мозги из своей головы. юноша не хочет видеть никого: ни заботливого джина, ни разбивающего его и вновь по кусочкам собирающего тэхена, ни себя в отражении зеркала, на котором все еще красуется трещина, после его выходки вчера. та самая трещина, что появилась на предмете мебели недавно, а в парне живет чуть ли не с самого начала собственного осознания. как можно так быстро скатиться с ощущения себя центром земли до полного ничтожества и в своей голове, и для окружающих? ты пробил дно, молодец. и хочется лишь беспощадно бить посуду о стену, крушить, сметать все со своего пути, а после прыгнуть в глубочайший омут с головой, чтоб никто и никогда не нашел. забиться в угол, плакать навзрыд и выть нещадно, до полнейшего оглушения, а вместе с тем и концом жуткого существования. вода продолжает обжигать своим морозным холодом до степени того, что парень, лежащий в ней, перестает чувствовать ноги. мертвый экзорцист читает свои молитвы на латыни и, наверное, поэтому гук не ощущает давящую тяжесть в районе грудной клетки, из которой периодически вылетает сдавленный хриплый кашель вместе с отхаркиваемыми сгустками темной, чуть ли не почерневшей крови, расплывающейся бордовыми разводами. — чонгук, выходи, — в хлипкую дверь стучат беспощадно, с явным желанием снести ее с гниющих петель. не дают побыть наедине с самим собой, мыслями, своей настигающей смерти. как иисус превращал воду в вино, так замерзшему телу в ванне хочется очутиться в теплой земле, на три метра вглубь. — я выломаю эту херову дверь, или ты откроешь мне прежде, чем я сделаю это, — пробирающим до мозга костей голосом рычит ким, явно не собираясь сдерживать себя. у них дома есть мел и библия? сейчас очень хочет начертить круг и читать молитву ко всевышнему. он готов на все, лишь бы не подпустить к себе адского зверя, что ломает любые преграды на своем пути, даже небесные. но бог здесь бессилен, а судьба хохочет и по щелчку наносит сокрушающий удар, и вдруг становится тихо. и довольно пугающе в данной ситуации. но, как всем известно, после неожиданного затишья непременно последует буря, сносящая все на своем пути. свет, камера, мотор, начали! — блядь, я же сказал тебе открыть, — резкий удар ногой, и дверь слетает с петель, открывая почерневшему от ярости взгляду кима ту самую картину, от которой по началу бросало в дрожь, кипятком обдавало всего, от головы до кончиков пальцев ног. но со временем все приедается, углы сглаживаются, и человек может привыкнуть даже к самой сумасшедшей мерзости. поразительно, не правда ли? и как же быстро принимаешь то, что разрушает тебя изнутри. — выйди. тебе тут делать нечего, — неужели у щеночка прорезался голос? глупый, лучше скули, иначе все зубы с мясом выбьют, но чонгук не слушается. даже не смотрит в сторону зашедшего, лишь хмыкает, продолжая ловить радужные пятна, задыхаясь в наслаждении, что с каждой минутой бьет по мозгам еще сильнее, наращивая грубость и интенсивность приходов, от чего парню кажется, что еще чуть чуть, и он раствориться в мутной воде, смешиваясь с той воедино, забывая и отпуская все свои проблемы, коих было предостаточно — на девять жизней вперед хватит. молчание слишком затянулось. казалось, что можно было перерезать вены о звенящую тишину, что наполняла маленькую и убогую ванную. никто не смеет ее прерывать, или не находит в этом смысла, не хочет говорить друг с другом. но ким продолжает стоять в дверном проеме, облокачиваясь плечом о то и лишь наблюдая за тем, как чон погружается под толщу воды с открытыми глазами и широко распахнутым ртом — зрелище завораживающее настолько, что хочется забыть и выблевать вместе с легкими эту картину. но демонов это не смущает, поэтому тэхену особенно нравится смотреть на то, как младший убивает себя вновь и с каждым разом все изощреннее и больнее. клуб сумасшедших любителей мазохизма уже давно заманчиво открыл перед гуком свои двери. — долго ты собираешься это продолжать? — рамки вопроса размыты, но чон понимает все скрытые смыслы, уже не ловит подводные камни своей головой, разбиваясь. но ответить то нечего. зря он разбил свой колпак так рано, посидел бы подольше, может, спокойнее было. — в любом случае это тебя не касается, — отвечает спокойно, но в душе кромешная злость бушует, выливаясь через край, и если бы та была материальной, то ким в ней не смог разглядеть даже малейшего намека на свет. она плотная, тягучая, засасывает внутрь, заставляя задыхаться абсолютно и без остатка. но снова молчание, нарушаемое лишь звуком волнующейся воды, когда младший, покачиваясь, встает на ноги, продолжая стоять в ледяной влаге, пустым, но до боли пронзающим взглядом смотря точно в глаза мужчине. гук уже давно зарядил патронами ствол, наводя прицел и нацепив глушитель. меньше шума сейчас — меньше хлопот потом. — мне нечего тебе еще сказать, ким тэхен, — и голос свой тихий не узнает, ведь перед зверем стоит, полностью открыт для нападения, толком не умея увернуться от острых клыков, что и так уже достаточно в шею вгрызлись. — ты бы аккуратнее рот свой блядский в мою сторону открывал. а сейчас встал и подошел ко мне, — было бы необычайной глупостью поверить, что ким шутит и ловко кидает угрозы просто так, без последствий. и чонгук знает это, поэтому идет. размазывает себя по стене, разбивает костяшки в мясо, утробно воет, но перебирает окоченевшими конечностями и плетется в логово дьявола, в который раз надеясь получить то, о чем грезил дождливыми ночами, мучаясь от кошмаров прошлого. сатана собственными руками вытаскивал мальчишку из ледяной воды, когда тому грозила смерть от передозировки, но после этими же пальцами, сжатыми в кулаки, бил прямо в грудь — туда, где находились остатки чести и гордости, вытраханные во все щели проституткой судьбой, что не стесняется брать жестко, со спины и кончать прямо в душу. но лучше всего у кима выходило бить молчанием и взглядом до такой степени, что чон, умирая, каждый раз возвращался к своему убийце, волоча за собой израненные крылья ангела хранителя. жестокость манит, а клыки еще молочные. бедный глупый малыш попал в ловушку. каждый удар — русская рулетка, и неизвестно, какой ход будет следующим и решающим. психиатр крутит пальцем у виска и в жесте капитуляции поднимает руки. чонгук тихо шипит, когда на еще свежую рану капает спирт. перекиси, да и других лекарств у них отродясь не было, поэтому приходится довольствоваться тем, что имеется в их богом забытой квартирке. зато водка всегда под рукой. спасает изнутри и снаружи. — не скули. сейчас все пройдет, потерпи, — и снова тэхен не просит, когда льет спирт на рану младшего, но в голосе его слышится забота, или чон настолько неадекватен, что принимает действительное за желаемое? никогда ему не обрабатывали раны, считая, что те сами заживут как-то. а тут невольное стечение обстоятельств и случайно брошенный взгляд на трясущиеся ноги, и вот уже зверь играет роль доктора и, кстати говоря, неплохо справляется. и когда вообще чон успел пораниться? шрамы украшают тебя, говорил ему ким, не видя нужды беспокойства за чужое тело. все пройдет, и когда тебя закопают, никто не будет беспокоиться о белых полосах полосующих кожу. — я готов тебя убить, тэхен. клянусь, — и младший правда хочет это сделать и, как следствие, сжечь все свои проблемы под мерзкое хихиканье и скрежет в голове своей. чонгук смотрит в глаза напротив, долго всматриваясь и блуждая взором по чужому лицу. неконтролируемое желание тянет его вперед, а здравый смысл в истерике умоляет остановиться, выводя в голове табличку «не влезай, убьет». но зверь рядом и лживо спокоен, и это лишь толкает к нему. неважно, что будет потом, только бы сейчас поближе быть. кончиками пальцев приходится по скулам старшего, чувствуя щетину колючую и недовольно кривя губы. никогда она ему не нравилась, если уж говорить честно, но в данный момент это даже манит. чон заправляет чужую черную прядь за ухо, дрожащей рукой задерживаясь на волосах дольше обычного, а из памяти уже стерлись воспоминания, когда можно было так спокойно прикасаться к тэхену. это пугает. — знаю. поэтому я и здесь, — тот тихо усмехается, резко накрывая ладонь парня, укладывая ту на свою щеку, держит несколько мгновений, чтобы донести верно свои чувства. сейчас можно. зверь позволяет и даже поощрительно кивает в подтверждении того, что это все не сон. хмыкает легко, без прежней желчи, продолжая дуть на костяшки юноши, которые нещадно жгло. — какого хера ты вообще приперся? тебя здесь не ждали и видеть не планировали в ближайшее время, — ложь и на деле то самая настоящая, в глазах пустых читающаяся. даже наблюдая за прекраснейшим ночным небом с сокджином, чонгук ждал, что тэхен придет и принесет новую порцию страданий и боли, по которым младший безумно скучает. лучше постоянство, уничтожающее болью, чем неизвестность, убивающая слезами. дьявол прожигает дыру в душе, вновь стягивая хоть на миг ослабивший собственноручно ошейник. лучше тебе следить за языком, если не хочешь получить свинец в висок. и сейчас должно рвануть, но почему то нет. ким лишь впивается ногтями в коленку гука, но не до боли, а так, припугнуть хочет. вау, чону сегодня фартит не по-детски: и ад внутри мужчины приласкал, и в морду кулаком не получил. такими темпами сейчас он должен выиграть миллион. — просто молчи, детка, — тэхен поднимает свой взгляд на юношу, затыкая того снова. как же хочется взвыть. и уже после, вечером, он выкуривает пятую подряд сигарету, используя вместо пепельницы свои руки, туша горящие окурки о грубую кожу. костяшки все еще ссадит, но больше всего — сердце, гниль качающее по венам. парень перематывает в памяти все произошедшее за вечер, удовлетворено усмехаясь и перекатывая во рту вкус гари, смотрит на тусклые звезды. желание взвыть, к сожалению, не исчезло.