к берегам

      Люк понял: это случилось давно.       Сначала ему казалось, что он проецировал. Больше всего среди других ребят он общался с Калишей и Ником. Ему нравилась Калиша, с первого взгляда она поразила его противоречием между своей миловидностью и дерзкой манерой держать себя, она же стала для него первым другом в этом богом забытом месте. Без нее он вряд ли смог бы столь быстро обрести свое собственное дыхание и встать крепко на обе свои ноги, когда все, что пытались сделать с ним, — это задушить и толкнуть.       И Калише нравился Ник. Это было заметно в том, как она смотрела на него, как она говорила о нем, говорила с ним. Ее доверие к Нику показывало, что в этом «нравится» крылось гораздо больше, чем симпатичное лицо и бунтарская дерзость, в этом «нравится» было доверие, возможно, была надежда, так как Ник был тем, кто боролся больше всех и находил в себе силы вставать даже после того, как его ударят. По крайней мере, прежде чем упасть, он бьет в ответ. Или бьет первым.       Но все же не стоило совсем забывать и о красивом лице. Ник был… ну, его красота совсем не походила на красоту голливудских актеров. Ему повезло иметь точеные черты лица, правильные и придающие мужество всему его виду. Это мужество делало его старше и являлось неотъемлемой частью его харизмы наряду с бравадой, постоянно созревающей где-то внутри него и готовой выплеснуться в любой момент, словно где-то в своей прошлой жизни, которой его лишили, он привык защищаться и защищать. Кроме того, Ник был высок, примерно на голову выше Люка, и в его худом теле была сила, заметная даже после всех истощений и испытаний, выпавших на его долю. Люк, чье умственное развитие перескочило через поиски недостатков своего собственного тела, не мог не признать, что сам был абсолютно лишен той телесной красоты, какая была у Ника, и даже испытывал некоторую досаду по этому поводу.       В общем, Ник был похож на того самого парня из пригорода, самого популярного человека в школе, спортсмена, улыбчивого, с залихватским характером, защищающего слабых, — такого человека, который, казалось, не прикладывал никаких усилий, чтобы быть идеальным.       Так вот, Ник нравился всем. Джорджу, Айрис, Авери, даже тем, другим детям, что к моменту появления Люка уже были на дальней половине. И Ник нравился Калише. И поскольку Калиша нравилась Люку больше других, он подумал, что, возможно, мог бы перенять часть ее отношения к вещам вокруг. Конечно, он не был настолько глуп, чтобы не уметь отличить заимствованные чувства от своих собственных, тем не менее, когда вам четырнадцать и вы впервые чувствуете нечто похожее на любовный интерес, хотя об этом самом интересе имеете самое несущественное и поверхностное представление, пусть и можете дать логическую версию его понимания, — что ж, вы попробуете рассмотреть все варианты того, когда и почему все пошло не так.       После Люк подумал, что, возможно, он просто сотворил себе кумира. Конечно, когда все вокруг говорят о том, какой Никки классный, какой крутой и даже, словно в подтверждение, просят не идти по его дорожке, ибо она для смертников и одиноких героев, а сам Никки в это время все эти мнения доказывает, бросая грубые шутки тем, кого лучше не злить, и поддерживая каждого ребенка своей улыбкой и братской заботой, в таком случае довольно легко поверить в человека и поставить его на какой-то пьедестал. Именно так и происходит в крошечном обществе слабых и подавленных, какими были все они. Только вот Никки не был идеалом, и пример для подражания он представлял собой далеко не всегда. Иногда он дрался только потому, что любил драться, а не потому что хотел добиться справедливости или защищался. Дерзил он по той же причине. А иногда, в самые мрачные для всего их небольшого детского лагеря моменты, каждый будто бы понимал, что Ник скалил зубы… потому что был напуган. Ему было страшно, и он впадал в какую-то звериную потребность либо перегрызть глотку, либо сбежать. Однако он был слишком маленьким волком для того, чтобы сделать хоть что-то из этого, и чудовища вроде Зика, Тони, Джо и Хадада и других — они очень легко ломали его лапы и одевали на него ошейник. Никто не мог осуждать Ника за его страх, но, когда сильнейший боится, страх приходит и ко всем остальным. Страх и отчаяние. Люк не мог понять, почему, когда Ника пинали в живот на глазах у всех них, он не мог пошевелиться и чувствовал лишь холодное онемение во всем теле. Это был страх. Потом, когда Ника увели, все они молчали, никто не сказал ни слова. Просто, словно зомби, бесцельно разошлись в разные стороны. Это уже было отчаяние.       Никакого создания кумира, никакого воздвижения идеала. Просто Ник и что-то в Люке, какое-то чувство, ощущение, или черта характера, или взгляд на мир, — что-то, что пересекается с Ником.       Например, когда в столовой Ник, ведя разговор, неожиданно поворачивался к нему и говорил что-то, какую-то шутку или тонкий ироничный комментарий, который большинство маленьких и новеньких ребят не смогли бы понять, и подмигивал или ухмылялся, как будто между ними существовала какая-то собственная линия связи, прослушать которую больше никто не мог, — в такие моменты Люк верил, что это пересечение между ними взаимно и Ник тоже чувствовал его, пусть, возможно, и не так существенно, как Люк. Калиша, конечно, была умна и внимательна, и она бы тоже смогла понять Ника, однако при этом Ник не оборачивался к ней и не улыбался ей, нет, все это он делал для Люка, и где-то глубоко внутри Люк, польщенный вниманием, испытывал трепет и необыкновенное чувство общности, какое бывает только между близкими друзьями. Находясь в этом… концлагере, он часто ловил себя на том, что скучал по Ральфу. Даже не столько по Ральфу, сколько по этому ощущению, когда рядом есть кто-то, кто безоговорочно тебя понимает и принимает без всяких раздумий, кто-то, с кем можно повеселиться, разделить любое развлечение или даже глупые мысли, которые, казалось, никогда бы не пришли в голову кому-то вроде Люка. Институт был одиноким местом, и это одиночество проявлялось во всем, в этой никчемной игровой площадке на улице, в комнате отдыха, в поддельных стенах родной спальни, в большой столовой, где всегда сидело не больше десяти человек за то время, что Люк там пробыл. В этом одиночестве предаться тоске по прежней жизни было так легко, но Ник со своим вечным присутствием, с оптимизмом, с шутками, даже со своей злостью помогал Люку хоть немного ощутить себя человеком, а не животным под седативными. Ник, Калиша, Джордж, Айрис, Хелен, во многом Авери — они все помогли, но Ник больше всех.       Наверное, потому что уже тогда Люк влюбился.       Даже в тот самый интимный момент, который они разделили в ночь перед исчезновением Ника, Люк отчетливо почувствовал эту связь между ними. Ник пришел к нему, и они много говорили ни о чем, о каких-то вещах за пределами стен института, которые на их языке казались выдуманными, словно они прочитали одну и ту же книгу о каком-то невероятном мире и теперь обсуждали ее. Однако это был приятный разговор. Они лежали на кровати Люка, Ник подложил под голову свернутый комом кусок одеяла, Люк смотрел на него, засунув руки под подушку, и Ник тоже смотрел в ответ. Было жарко, и их дыхание было горячим, а тело Ника было так близко, и их ноги иногда соприкасались, и эти картины, сладкие, однако с невысказанной горечью отчаяния, Люк не мог выбросить из головы ни когда лежал в старой лодке, ни когда умирал с голоду в вагоне поезда.       Люк прежде не влюблялся. Его интеллект позволял ему относиться к влюбленности аналитически, поэтому, когда он встречал людей, девушек, его логическая сторона чаще всего не давала мыслям о них выйти за пределы того, чтобы сравнивать их друг с другом. Даже во время тайных просмотров порно, когда они с Ральфом думали, что они действительно достаточно скрытные, чтобы никто об этом не узнал, даже тогда, глядя на обнаженные тела и то, как некрасиво, грубо и в то же время возбуждающе выглядел секс, Люк, помимо возбуждения, не чувствовал ничего к той женщине. Кроме, может быть, сочувствия, потому что индустрия, зарабатывающая на сексе, не могла быть добра к таким, как она.       То, что просыпалось в нем рядом с Ником, было иным, не только физическим. Физическим стало даже гораздо позже, чем он по-настоящему понял и смирился с тем, что влюблен. Сама же влюбленность выглядела как мириады приятных чувств, которые со временем сливались в одно огромное, плотное, как саван, и такое же обволакивающее. Неприятным среди них было только одно — страх, который разъедал наслаждение быть рядом с Ником. В любой момент с каждым из них могло что-то случиться, в любой момент Ника могли забрать, или убить, сказав, что забрали, или, наконец, сломать его волю, разрушить изнутри. Они могли это сделать, а Люк не мог им помешать. Он и себя-то мог защитить, только прикрывшись своей слабостью и беспомощностью, молясь, что однажды слабость и беспомощность не будут единственным, что в нем останется.       Так, свою влюбленность как таковую Люк принял только тогда, когда у него нашлось время подумать о ней, — в безопасности дома Тима и Венди, которые взяли на себя заботу присмотреть за ними пятью — за Хелен, Калишей, Ником, Джорджем и самим Люком. К сожалению, именно в это время их способности были так сильны, что почти любая мысль каждого члена их маленькой команды колебалась по своей громкости от едва слышного шепота до крика в мегафон. Первое относилось к случайным мыслям, слишком окрашенным эмоциями, отчего другим уловить их становилось проще, а второе — к кошмарам, которые видели все они и которые время от времени сливались в один общий, словно отголосок сил Авери оставался в сознании каждого из них.       Поэтому Люк, мучимый своими размышлениями о том, каково это — быть влюбленным, быть влюбленным в своего друга — пока он думал об этом, все его мысли были как на ладони для остальных, особенно во время физического контакта. Со своей гениальностью Люк был неприятно удивлен, что лишь на третий день понял, почему Калиша так часто с улыбкой обнимала его, как будто пыталась послушать и успокоить суету его мыслей, и почему Хелен всегда так чересчур насмешливо радовалась при виде его, словно он ее веселил. В остальном все вели себя как обычно, очевидно, стараясь сохранять и уважать какое-то подобие личных границ, пусть и говорить об этих границах не имело смысла.       В любом случае, в тот момент, когда Люка, наконец, осенило, что все, даже Ник, знали о гей-драме в его голове, он застыдился так сильно, что ходил красным до вечера и за ужином, в обстановке более чем неловкой — Хелен не скрывала улыбку, Джордж смотрел на него с каким-то запорным видом, смущенным и сочувственным одновременно, а Венди и Тим явно не понимали, но ощущали слишком оживленную атмосферу вокруг себя, — не мог взглянуть никому в глаза. Когда он решился осторожно бросить взгляд на Ника, сидевшего рядом с ним за столом, тот послал ему ободряющую улыбку. Вопреки всему, что было в этой улыбке, поддержке, пониманию, легкому смеху, Люк покраснел еще сильнее, хотя казалось, что это было невозможно, и ему пришлось извиниться перед всеми и выйти из-за стола, чтобы прямо там не провалиться под землю со стыда.       Вечером Калиша пришла к нему, и это невольно напомнило Люку все те разы, когда в институте он сам приходил к ней, за советом или чтобы просто побыть вместе, разделив поддержку, которой у каждого из них не хватало по отдельности. Теперь же, когда они не были мертвецами на ногах, это превратилось в обычный дружеский визит, в который они могли поваляться в кровати или поговорить, не чувствуя, что за ними следят и каждое их слово записывается.       Ну, что ж. Ни одна камера не помешала Люку в последнюю их встречу отчаянно цепляться за Ника в объятии, которое могло бы показаться смущающим в любых других обстоятельствах. Тогда Люк чувствовал, что его надежда уходила вместе с Ником. Какая-то его часть, часть лучшего в нем, отправилась тогда на дальнюю половину, и все, что он мог ощущать после, это остолбенелый шок и пустоту, которая чертовски болела.       Сейчас, думая об этих объятиях, Люк мог ощутить только тепло, настолько всеобъемлющее, что оно согревало все его существо. И облегчение. Ник был жив. Все это счастье в нем от мыслей о моментах с Ником, которые не были последними, ведь они теперь в безопасности — все это было очень странно. Определенно гормоны. Эта влюбленность творила с его организмом что-то удивительное.       Калиша села на его кровать и окинула его своим доброжелательным, но внимательным взглядом.       — Итак… Ник, — сказала она.       Люк опустился в кресло возле стола, едва удерживая руки подальше от лица, чтобы избавиться от смущения. Он также не знал, следовало ли спрашивать, насколько Калиша — и остальные — была в курсе его мыслей и чувств. После того, как Авери… Когда Авери ушел, их связь уже не была такой четкой и крепкой. Люк мог поверхностно почувствовать каждого из своих друзей, когда их мысли наиболее ясны, когда они сильно переживают или, в случае Джорджа, когда они бьются мизинцем о «гребаный стол, пошел ты». Самому Люку казалось, что он путешествует в своей эмоциональной буре, как домик Элли из Канзаса, направляющийся в неясный путь к Изумрудному городу, однако насколько восприимчивы к его состоянию другие, он представлял с трудом.       — Все уже знают? — осторожно поинтересовался Люк. Калиша жалостливо поморщилась, и в этом выражении Люк прочитал все, что ему нужно было знать. Он простонал, закинув голову. — Как неловко, — пробормотал он.       — Всем сейчас чертовски неловко, — Калиша пожала плечами. — Знаешь, я думаю, после того, как мы выбрались и нужда в этой… связи между нами стала не такой, ну, жизненно важной, она скорее напрягает, чем помогает. Хотя, конечно, быть влюбленным неудачником перед красивым парнем действительно худшее, что сейчас происходит.       — Спасибо, — без всякой благодарности ответил Люк, и Калиша улыбнулась ему. Он улыбнулся в ответ.       — Эй, ты знаешь Ника. Он не тот, кто будет смеяться над таким. Тем более над тобой.       — Я знаю, но… это сложно. — Люк съежился, чувствуя стыд и огромное желание поделиться переживаниями одновременно. — Я только что понял все это. Не похоже, чтобы раньше у меня такое уже было. А Ник, он… — Люк начал делать какой-то жест, но бросил, когда понял, что описать свое чувство все равно не выйдет. — Он старше. И он симпатичный. Фу, черт возьми, я полный отстой.       Люк закрыл лицо руками, пока Калиша смеялась над ним.       — Да ладно тебе. — Ее голос стал серьезнее. — Пока мы были в том аду, Ник вряд ли думал о чем-то вроде своей девчонки, если она у него была. И вряд ли думает о ней теперь. Если она была. Похоже, что мы все начинаем жить заново. Считай это шансом открыть чистый лист.       В каком-то смысле Калиша была права. Никто из них никогда не забудет те ужасные недели в стенах института. Они были молоды, и у них был хороший шанс вырасти здоровыми, но кошмары, которые пережила их шкура, их мозги, никогда до конца не покинут их. Может, даже в тридцать они будут просыпаться, купаясь в собственном поту и задыхаясь, словно они все еще в этой проклятой бочке с водой. И все же та жизнь, которая была у них до ужасов института, почти стерта, у всех в разной степени. Ник, например, не мог вернуться домой, потому что родители были его единственными близкими родственниками, а из тех, кого он вообще сумел припомнить, был его троюродный дядя в штате Невада. (У него также был старший брат, но Ник о нем не упоминал, по крайней мере, не вслух.) Ник был не против отправиться к дяде, но это означало начать совершенно новую жизнь с новыми друзьями, новой школой, новым образом жизни — к тому же, все догадывались, что он сбежит оттуда, как только доберется до места, в конце концов, ему уже было шестнадцать, почти семнадцать. У Хелен ситуация была не лучше: в ее семье кроме нее и родителей были также старшая сестра и младший брат, и их тоже убили в ту ночь, когда она оказалась в институте. Хелен особо об этом не говорила, ее поведение оставалось все таким же небрежным, однако ее очевидное нежелание отправляться обратно в родной город, словно из одного ада в другой, не нуждалось в объяснении.       — Это похоже на абсурдный сон, не так ли? — спросил Люк отстраненно. — Мы выбрались из кошмара, и я беспокоюсь о своей… влюбленности. Наверное, именно такие сны видят в аду.       — Чертовски хороший сон, как по мне, — заметила Калиша.       Люк улыбнулся.       — Надеюсь, мы не проснемся.       — Я бы выпила за это.       Позже ночью, бессонно лежа в постели и слушая сопение Джорджа на диване, Люк впервые понял, точнее осознал по-настоящему, что влюбился в мальчика. Ник был мальчиком, и он тоже, и это был вопрос ориентации, тот самый вопрос из чудовищной серии других сложных вопросов, которые так любили обсуждать в твиттере.       «Что подумали бы обо мне родители?» — пришло ему в голову, и он в каком-то необъяснимом оцепенении уткнулся носом в подушку и едва дышал, сдерживая слезы.

***

      Дни в доме Венди и Тима были удивительными, особенно удивительным казался небрежный комфорт после жесткого контроля института. Эти двое взрослых людей были на десять лет моложе матери и отца Люка, они сами казались неопытными во всем, что делали, — хотя следовало отдать им должное, вряд ли кто-то хорошо справляется с ситуацией, когда необходимо позаботиться о пяти разновозрастных детях, переживших заключение, психические эксперименты и пытки. Тем не менее, то, как Венди и Тим кружили вокруг друг друга на кухне, обмениваясь колкими фразами вперемешку с редкими поцелуями, говорило о том, что у них все будет хорошо и когда-то эти двое взрослых станут такой же семьей, как мама и папа Люка, если все пойдет как надо.       Ни Тим, ни Венди толком не знали об их способностях и, на удивление, не заводили об этом разговоров, видимо, считая, что свежий травматический опыт может навредить им всем. Но кое-какие представления у них имелись. Трудно не заметить, особенно если вы наблюдательны — а любой разумный взрослый, особенно хороший коп, будет очень внимательно наблюдать за детьми, пережившими кошмар наяву, — как некие неявные сигналы переходят от одного к другому, как меняется атмосфера, когда тишина наполняется невысказанным, но словно бы осязаемым общением.       — Вы, ребята, опять обсуждаете что-то про себя? — как-то спросила Венди, когда они все вместе смотрели «нетфликс» вечером. — Знаете, больше двух говорят вслух.       И это стало чем-то вроде их правила. Они не хотели вызывать у Тима или Венди недоверие, поэтому старались как можно реже использовать свои способности, разве что для шуток. Кроме того, каждый из них понимал, пусть и по-своему, одно: теперь, когда институт позади, им придется отказаться от этой связи. Она им не нужна и рано или поздно исчезнет сама — уже исчезала, — поэтому им следовало привыкать к жизни, где в их головах и чувствах были только они сами. Одиночество, которое подразумевал этот факт, пугало Люка, но, как и говорила Калиша, когда надобность в этих способностях прошла, они постепенно становились помехой. Да, уж Люк мог бы говорить об этом.       В отношениях между ними пятью сформировалась особенная динамика. Они либо были все вместе, либо старались быть как можно дальше друг от друга. Тесные стены института, замкнутость пространства, ощущаемая как физически, так и психологически, заставляла их время от времени держаться подальше друг от друга. Теперь они могли сделать это. Они могли выйти во двор, взглянуть на хвойный лес или на пыльную дорогу, которая вела к шоссе в паре миль отсюда, и просто уйти. Конечно, для собственного блага, они бы не сделали этого, но само осознание, что они могли бы и никто не стал бы останавливать их, мучить электрошоком, окунать в воду, смотреть на долбанные огни — вот что было по-настоящему важно. Каждый хотел пожить с этой свободой наедине, убаюкать ее, взлелеять, укрепить в себе, и поэтому они сидели в разных частях дома.       В другие дни они слипнутся, сплетутся между собой, желая почувствовать себя не одинокими в мире, где были возможны такие вещи, которые произошли с ними. В мире, где существовали взрослые, которым плевать на детей, плевать на все, кроме удовлетворения своей тяги к насилию, ненависти и угнетению. Иногда Люк замечал, что дрожит от страха при мысли, что такие чудовища ходили с ним по одной земле и ничем не отличались от других людей, те же лица, та же одежда, те же слова. В такие моменты ему не хотелось жить, и это было худшее чувство, от которого он сворачивался в клубок и просто желал перестать думать, лишиться всех своих мыслей.       Иногда они ссорились. Например, когда у Хелен болела голова и она кричала на всех, кто скажет хотя бы слово об институте, о будущем, о том, что находилось за пределами стен фермы, где они жили. Она боялась мира, и Люк мог понять ее. Но иногда они и любили друг друга так, как, наверное, ни одного человека в своей жизни. Это была особенная любовь, в которой дружба смешивалась со страданием. Боже, Люк словно никогда не чувствовал себя счастливее, чем в тот раз, когда Джордж попытался улыбнуться с полным ртом хлопьев и вместо этого его молоко пошло носом. Хелен хохотала до слез, в то время как Ник и Калиша согнулись пополам от смеха, хватаясь друг за друга. Люк тогда с улыбкой протянул Джорджу салфетку и похлопал его по спине, ощущая, как его грудь наполнялась чем-то необыкновенным. И если он чуть не заплакал, что ж, он притворился, что это из-за смеха.

***

      Подумав над словами Калиши, на следующий день Люк поймал Ника на заднем крыльце, где он сидел на ступеньках и курил сигарету. Вечернее солнце, золотом прорывающееся через облака на горизонте, окрашивало небо в пылающие цвета оранжевого и розового, на фоне которых лес казался еще более темным. Чистые, но до безобразия неряшливые волосы Ника свисали ему на глаза, и, черт возьми, это была очень романтическая картина. На секунду Ник стал персонажем собственного романа Люка, противоречивым, но искренне дорогим, достойным восхищения в своей неоднозначности, в борьбе идеала и реальности, через которые Люк видел его.       — Эй, — сказал Люк, присаживаясь рядом.       — Эй, Люкки, — сказал Ник, бросив ему косую улыбку, но в основном продолжая смотреть на закат. Пепел на его сигарете растянулся на сантиметр или около того. — Как дела?       — Отлично, — ответил Люк. Он не мог представить, чтобы в ближайшие несколько лет его дела были плохи. Он выжил. — Я хотел поговорить с тобой.       Ник согласно промычал, и на этот раз его улыбка была более искренней, хотя и не предназначенной Люку.       — У меня тоже была такая мысль. Ну, вот мы здесь.       — Да.       Люк прокашлялся. Все его красноречие, которым он мог бы похвастаться в менее смущающей ситуации, сдуло ветром, как пыль, и осталась только неловкость, делающая его язык кривым. Он надеялся, что хотя бы его голос не начнет дрожать, это было бы уже невыносимо стыдно.       — Полагаю, ты уже знаешь… о чем речь, — начал он, нервно зажав ладони коленями. — Мы с Калишей вчера говорили, так что я знаю, что, похоже, уже все в курсе. Давно. В любом случае, я должен сказать это вслух, прямо тебе, чтобы ты не понял ничего превратно. Чтобы все было ясно. Ты мне нравишься. — Судя по жару, который покрыл всю его голову, он покраснел до корней волос, и он действительно ненавидел свое тело за эту реакцию.       У Люка была парочка вариантов на уме, что можно было бы ответить на такое жалкое признание от четырнадцатилетнего мальчика (ему было почти пятнадцать, ладно? но он ощущал себя чертовски маленьким). Ни один не был особенно удовлетворительным, но ему нравилась мысль, что он знал Ника, а если так, то Ник никогда бы не стал его унижать, нарочно или случайно. Пусть Люк ему и не нравился так, но они были друзьями, а Ник любил всех своих друзей.       Боже, Люк мог внятно объяснить свою точку зрения на психологию персонажей Джека Лондона, но когда дело касалось реальности и его собственных отношений, он проглатывал свой чертов язык.       — Спасибо, — ответил Ник, сбрасывая пепел и продолжая улыбаться. — Приятно слышать это прямо, а не… знаешь, домысливать. Ты самый смелый человек, которого я знаю, Люкки. То, что ты здесь и говоришь мне об этом, действительно заставляет восхищаться тобой еще больше.       «Удивительно, ведь самый смелый человек, которого я знаю, это ты», — подумал Люк, вспоминая все те разы, когда Ник оставался сильным, несмотря на боль, отчаяние и страх. Словно услышав его мысль, Ник ободряюще толкнул его плечом.       — Ты тоже нравишься мне, Люк. Если честно… — Ник развел руками, выглядя так, словно у него не хватало слов. Говорил он при этом куда-то в закат. — Не знаю, я просто восхищен тобой. Твой ум, то, какой ты храбрый. Если бы не ты… сам знаешь.       Люк растянул губы в невеселой улыбке.       — Без вас, ребята, ничего бы не вышло.       — Без Авери ничего не вышло бы, — серьезно кивнул Ник. — Ты и Авестер спасли нас всех. Мы просто уступили вам наши головы. Поделились зарядом, типа того.       Упоминание об Авери заставило Люка опустить взгляд. Он хорошо знал, что жертва Авери не его вина, знал это лучше, чем Калиша, Хелен, Джордж и Ник, но вопросы, страшные вопросы «почему именно он?» и «разве он заслужил?» не могли оставить его. Конечно, он не хотел бы умереть там. И все же он ничем не был лучше Авери, чтобы сидеть здесь и дышать воздухом, который малыш уже никогда не вдохнет, воздухом, который Авери заслуживал больше, чем он. Конечно, с тем же успехом он мог бы переживать о смерти тех несчастных, чьи мозги сгорели в огнях, но все же Авери… он был маленьким, умным и добрым. Это был его выбор, но примириться с ним — дело каждого, кого Авери спас.       — Я хочу сказать, Люк, — Ник внимательно взглянул на него, — ты мне нравишься. Правда, нравишься. Но пока… дело в том, что я не знаю, куда двигаться дальше. Я хочу, но не знаю. — Он покачал головой и сделал какой-то бесполезный размытый жест, который говорил только о том, что он нервничал. — Я рад, что ты сказал мне, и рад сказать тебе тоже, но мы, ты и я… можем ли мы пока остаться там, где мы есть? Я чувствую, что, наверное, пока не готов ни к чему. То есть, знаешь, мне трудно даже поехать в город. — Он потер глаз и не слишком искренне улыбнулся. — Тим позвал меня вчера. Но я просто застрял здесь и сейчас.       Люк сглотнул волнение, колотящееся в горле. Это было такое облегчение, пусть и горькое — знать, что все эти чувства были взаимны. Тем не менее, он пришел сюда не столько за ответом, сколько затем, чтобы высказаться. Будучи честным, несмотря на всю надежду и желание услышать о взаимности, он никогда в нее не верил. По нескольким причинам.       — Я понимаю, — сказал Люк и облизнул пересохшие губы. Он обхватил колени руками и посмотрел на закат. Облака застыли в небе, словно на картинке. — Правда понимаю. Ничего страшного. Вообще-то остаться на месте, нам с тобой, я имею в виду, это хорошая мысль. Я много думал о будущем, о том, как будет лучше для нас всех, и я знаю, что будет дальше. Нам всем придется расстаться. Мы разойдемся по разным штатам, начнем новую жизнь или попытаемся вернуться к старой. Возможно, после этого мы даже не сумеем найти друг друга. Или не захотим.       Ник хмуро поднес сигарету к губам, потом взглянул на нее, поморщился и затушил о стопку бревен возле лестницы. Окурок он сунул в карман.       — Ладно, Мистер-Я-Вижу-Будущее. Что ты будешь делать?       — Поступлю в университет, — Люк пожал плечами. — Мы с Тимом и Венди поговорили об этом, и они не против, чтобы я остался. Я думаю, это самое удачное решение для меня.       — Окей. А я что буду делать?       Люк нахмурился.       — Ты уедешь к своему дяде в Неваду. Потом сбежишь или останешься. Может, закончишь школу, а может, найдешь работу. Что бы ни случилось, ты со всем справишься.       — Значит, я буду жить, так? — спросил Ник. Люк бросил на него вопросительный взгляд, но Ник просто смотрел на него непривычно серьезно, без улыбки.       — Да, ты будешь жить, — неуверенно подтвердил Люк.       — Ну, если я буду жить, тогда какого черта ты списываешь меня со счетов?       Люк молча уставился на него.       — Я буду жить, ты будешь жить, Калиша будет жить, Хелен и Джордж будут жить, — продолжил Ник, и теперь его голос звучал недовольно. — Расстояние — не чертова смерть, Люк. Ты знаешь. У тебя, на твою беду, слишком взрослая голова на плечах, и, может, ты хорошо себе представляешь, как надо. Надо, чтобы мы уехали. Надо, чтобы мы начали новую жизнь. Надо, чтобы мы все забыли друг о друге, чтобы все было хорошо. Но ты не слишком много думаешь о том, что хочется. Не знаю, как остальные, но когда все уляжется, я с удовольствием приеду в Мэн, будь я хоть в Токио, дружище.       — Желания меняются, — сказал Люк, не давая негативным эмоциям Ника себя задеть. — Возможно, ты поедешь в Неваду и найдешь там что-то, что заставит тебя остаться. Кого-то, может быть. Может быть, ты застрянешь там так надолго, что уже не захочешь возвращаться. И все это, — он махнул рукой вокруг, описывая и себя, и Ника, и дом, в котором все они жили, — перестанет иметь значение. Потеряет свою важность.       Ник смотрел на него, словно эти слова — последнее, что он ожидал услышать от Люка. Это было больно, но Люк ничего не мог с собой поделать. Он считал, что должен был сказать это, сказать именно Нику, потому что именно потеря Ника оставит его с разбитым сердцем, которое, как Люк был уверен, несмотря на сентиментальное название, ощущается отстойно.       — Я-то думал, что это я здесь наименее уверенный, — пробормотал Ник, после чего покачал головой и неожиданно сел ближе, задевая ногами колени Люка. Когда Люк удивленно обернулся, Ник наклонился так, чтобы они смотрели друг другу в глаза, и это движение, эта серьезность, выраженная через близость, будто Ник пытался таким образом что-то доказать, — это заставило щеки Люка ярко зажечься краснотой.       — Люк, у тебя действительно слишком большая голова, — Ник улыбнулся ему. — Ты думаешь, как взрослый, но мы здесь с тобой просто дети. Даже завтра для нас будет выглядеть иначе, чем сегодня. Все может измениться. Но стоит ли твое беспокойство того, чтобы выбрасывать все на помойку прямо сейчас, еще до того, как мы успели сойти с места? Может, я и найду что-то там, в Неваде, может, и застряну там надолго. Но это случится не сегодня и не завтра, а когда случится, мы будем думать, что с этим делать. Прямо сейчас я твердо намерен найти тебя, когда все дерьмо закончится. Мне важно только одно — ты этого хочешь или не хочешь, Люк.       — Я… конечно, я хочу.       — Значит, так и будет. Пока… ну, пока мы можем просто отдохнуть, верно? — Он снова откинулся на деревянные перила с другой стороны от Люка. — Заняться всякой фигней перед тем, как выйти в мир. Потому что возвращаться будет тяжело, и все же однажды мы это преодолеем, как преодолеем весь этот ад с институтом. Я хочу, чтобы так было. И какая разница, как это должно быть. Может, я должен был умереть там, но вы с Авери не хотели этого. Теперь я здесь и у меня есть привилегия желать.       Возможно, он и прав, подумал Люк. Авери дал им всем шанс желать и исполнять свои желания, и прозябать в вечных опасениях не стоило их времени, когда они могли по-настоящему жить. Боже, была ли какая-то польза от его ума, если после всех опытов, побега из института, мучительного голода и опасной перестрелки он мог только жить в страхе перед миром, в который он вернулся?       — Ты прав, — сказал он. — Извини.       Ник толкнул его ногой, заставляя поднять взгляд, и улыбнулся.       — Забей, Люкки. Эй, знаешь что?       Люк вопросительно приподнял брови. Ник смотрел на него с какой-то странной смесью доверия, восхищения и уверенности. Весь его расслабленный вид говорил об умиротворении и о счастье говорить слова, которые он произносил.       — Я думаю, нет, я чертовски уверен. Твои родители гордились бы тобой. Они бы подумали: «Наш сын — герой». И были бы рады, что ты жив.       Люк, шокированный его словами, отвел взгляд. Затем издал влажный смешок, чувствуя, как в горле собирается ком.       — Спасибо. Надеюсь, что так.       — Так и есть.       Они вместе проводили закат.