Серебряная девочка

Декабрь’17. — Она тебя не простит, — тихо вторит сам себе Даниил, покачивая опущенной головой, — Этери, мы по факту лишаем её медали, — обреченно говорит, подняв пустой взгляд на меня. Как будто я сама этого не понимаю. Не рви мне сердце, не надо, умоляю, мне и так больно. Мне смертельно больно. В кабинете не хватает воздуха. Мне нечем дышать, от сдавливающего холода в душе, поэтому рвано хватаю оставшийся кислород и вторю самой себе: надо быть сильной. Я не могу поступить иначе. — Дань, — закатываю глаза, с грохотом опуская руки на стол, — ну так радуйся, твоя фаворитка, твоя Алиночка победит, — не выдерживаю и бросаю едкую фразочку, замечая на мужском лице смесь боли и ужаса от собственных слов. — Этери, — мотает головой, вынуждая меня отвернуться, — делай как знаешь, но что потом делать будешь, когда она придет к тебе с красными глазами и будет плакать так, как никогда, как ты себя будешь чувствовать? — давит на меня мужчина, подняв свой честный взгляд, в котором нашлось место всему: и боли, и радости, и злости и смирения, он знает, что раз я так решила, значит так тому и быть. Да, все у нас такие святые, одна Этери Георгиевна, злодейка, все хотят Жене добра, а я медали забираю. Знаю. Понимаю. — Она к ней после такого не придет, — бросает Дудаков, поднимаясь со стула, — однако я согласен, более сложную программу она не откатает, — его губы трогает горькая усмешка. Он так любит Женьку. Мое сердце жалобно сжимается, когда он ставит свою подпись под документом, где прописана новая программа (призера Олимпийских игр 2018 года) Жени Медведевой. Сергей чертыхается и не прощаясь выходит даже не закрыв за собой дверь. В щель я вижу, как заглянула улыбающаяся мордашка. Женька. Моя Женька. Даня переводит взгляд полный боли с неё на меня, а затем возвращает ей и улыбается, так искренно и честно, что у меня защемляет сердце от этой картины перед глазами. Малышка, если бы ты только знала, как мы тебя любим, если бы ты только это знала, когда у тебя рухнет весь мир. Мы все равно за тебя. Мы тебя всегда любим. Я тебя всегда буду любить и безмерно гордиться. Глейхенгауз пододвигает бумаги к себе, поднимая взгляд на меня. Умоляю, подпиши и уйди. Умоляю. Оставь меня. Оставь меня с ней. У нас так мало времени осталось. Аккуратно и как-то робко, словно боясь за свое решение, оставляет свою подпись, также молча покидая мой кабинет. Остановившись около Медведевой, он треплет девчушку по темной голове, ставя ей «ушки как у мишки». Она звонко начинает смеяться, а я чувствую, как все внутри лопается от этого чистого и доверчивого смеха. Моя девочка. Прости меня. Только прости меня. Мужчина выходит из кабинета, а Женька проходит в него плотно закрывая дверь. Убираю от её цепкого взора листы, раскрывая объятия. Она садится мне на колени, устало закидывая голову на плечо. — Почему это мы ещё не дома? — наигранно серьезно интересуюсь, пощекотав сладкие бочка. Она заливисто и счастливо смеется, сверкая своими чудесными карими глазами, посматривая на меня. Вместо ответа загадочно улыбается, собираясь что-то сказать. На секунду замерев, ощущаю, как сильно колотится её сердце. — Этери Георгиевна, — начинает она с придыханием, — мамы сегодня нет, она в командировке, — подняв брови сообщает, неотрывно смотря в мои глаза, — а я приготовила пирог по вашему рецепту, — улыбка трогает мои уста, от понимания к чему клонит эта маленькая чертовка, — тренировка завтра только в одиннадцать, да и к тому же, мне страшно ночевать одной, а Диша у бабушки, — она ставит свои «уши как у мишки», поджимая нижнюю губу в попытке уговорить меня. — Как узнала? — убирая волоски с девичьего лица, выбившиеся после тренировки из хвоста, интересуюсь. — Телефон был придуман ещё в 1876 году, — пожимает она плечиками, с надеждой смотря в мои глаза. Прижимаю хрупкое тело к себе, устало выдыхая ей в волосы. Целую в висок, ощущая сладкий аромат. Моя сладкая девочка. Будь всегда рядом. Пожалуйста. Январь’18. — Этери Георгиевна, — Женя подъехала ко мне практически незаметно в конце основной тренировки, — Я поговорить хотела, — начала она, будто бы смущаясь чего-то. — Сейчас все уйдут и поговорим, — просто ответила ей, переключая своё внимание на своих подопечных. Проводив всех на большой перерыв, я уже хотела выдохнуть как Медведева невесомо коснулась моей лопатки, напоминая о себе и заодно вызывая во мне табун неприятных мурашек. Развернувшись к ней и столкнувшись с поникшем взглядом, я отвела глаза, рассматривая лед. Я знала о чем она начнет говорить. Возможно, мне стоило послушать прежде чем сказать: — Медведева, — тяжелый вздох, я запрокинула голову, а затем отрешенно помотала головой, — давай раз и навсегда договоримся, что решения тренерского штаба мы не обсуждаем и не оспариваем, — она уже начала говорить, но я вытянула руку, всем своим видом показывая, что не настроена идти на любой диалог касающийся данной темы, иначе все пойдет насмарку, мне не удастся второй раз выстоять перед девчачьими слезами. — Ну, Этери Георгиевна, — жалобно продолжала она мне в спину, а я что есть силы сжимала кулаки. Ногти впивались в руку, оставляя красные следы, хотя бы на время заменяющие ноющую боль в душе от просящего тона её голоса. Говорят быть преданным больно, а быть предательницей и жить с этим пробовали? Еще раз поговорив с Женей, стараясь не смотреть в большие карие доверчивые глаза, я отправила её переодеваться, а сама подъехала к Дане, который отрешенно смотрел куда-то на лед, повторяя, словно молитву, одну единственную фразу: «она тебя не простит», даже не смотря в мою сторону. Сердце сделало кульбит и я закрыв глаза мечтала раствориться. Февраль’18. Никто оказался прав, Женя относительно спокойно отнеслась ко второму месту, бросив какую-то детскую фразу про наличие у нашего штаба новой олимпийской чемпионки, проплакав пару часов, а потом даже искренне улыбалась настолько насколько могла себе позволить, отмечая с нами свою медаль в ресторане. Отведя девочек спать, я наконец-то ушла к себе в номер, желая, как можно быстрее заснуть и забыться. И желательно не проснуться вовсе. Однако в дверь постучали. Открыв, Женька резко заскочила в слабо освещенный номер, обхватывая меня за талию, всем телом прижимаясь к моему. Её сердце билось так, как будто она только что откатала программу, ещё немного и проломились бы ребра. Холодные девичьи пальцы переместились с моей талии на плечи, цепляя лямки майки. Проворно потянув вниз, она плавно перебегала по коже, иногда чуть сильнее надавливая. Её глубокий, повзрослевший взгляд отпечатывался в моей душе каждую секунду. Молча смотреть на неё было невозможно. Но я почему-то молчала. Девушка чуть наклонив голову изучала каждую интонацию моей души, одновременно лаская меня своими длинными холодными пальцами. Спустившись к ладоням, Женя переплела наши пальцы, в этот момент врезаясь в мои сухие губы своими горячими и требовательными. Опешив от такого, я просто стояла не шевелясь. Перед моими глазами стояла она, та кого предали, но она любила. Любила так, как умела. Её веки слегка подрагивали, а ладони вспотели, но все равно держали мои, так отчаянно и крепко, словно понимая все без слов. Не открывая глаз, Женька так и стояла прижавшись своими губами к моим, казалось, что на это мгновение мы перестали дышать друг для друга. Нас больше не было, мы закончились именно сейчас. По её щеке потекла слеза, сливаясь с моей погрубевшей кожей. Все ошибочно думают, что я пью кровь молодых фигуристок, все проще — слезы. Женька открывает глаза, замечая потерянность и боль на моем лице. Некрасивая, отчужденная и ужасная усмешка трогает её губы, а потом она понимая, вдруг разрушает напряженную тишину: — Ты поздравляешь только двукратных чемпионок мира, а призером олимпиады я тебе уже не нужна? — шепчет ещё тише, а затем резко бросая мои ладони, развернувшись к стене со всей силы бьет в неё кулаком с диким криком: — Сука! Нет, Женя, я люблю тебя. Я люблю тебя сильнее, чем это вообще возможно. И всегда буду любить, но так надо. Надо. Чертовое и всегда принимаемое тобой — надо. Прими и сейчас, доверься мне. Пожалуйста. Женя. Мои уши режет этот звук, а нервная система настолько сдает, что больше нет сил выносить все то, что происходит с нами. Хватаю Женьку за руку, больно сжимая предплечье, чуть ли не выкидывая за дверь, с должными словами: — Пошла вон отсюда! Тяжело дыша, вглядываюсь в родные карие глаза, понимая, что предала её второй раз. Она думает, что больше не нужна мне. Март’17 — Медведева, — наигранно ворчу, отодвигаясь от своей подопечной, что почему-то решила сегодня побить все рекорды по своей наглости, — сейчас пойдешь спать в соседней номер и пихать будешь Алину! Девушка лишь фыркнула, пододвигаясь ещё ближе, чуть ли не смещая меня полностью с кровати. Решив поменять тактику, я поддалась вперед, прижимаясь всем телом, кожа к коже. Удивленно и как-то даже растеряно охнув, Женя подняла на меня свои большие глаза, маня и унося куда-то далеко-далеко. Туда, где мы были только вдвоем, туда, где все казалось реальным и возможным. В комнате мгновенно стало жарко. — А мне сегодня можно, — садясь напротив меня в кровати, уверенно отвечает девчонка, освещая мою внутреннюю темноту своим внутренним счастливым светом. Моя двукратная чемпионка мира, моя Женька. Она сегодня ещё раз доказала всему миру, что мы лучшие. Она как фигуристка, а моя команда как тренерский штаб. Рассматриваю её, наслаждаясь той нежностью, которая плещется в моём сердце по отношении к этой маленькой, но такой сильной девочке. Где-то на обрыве сознания, смутное чувство нереальности и уязвимости этого момента настигает меня. Так будет не вечно, однажды она оступится. «Будешь ли ты любить её так же?» — спрашивает меня мой внутренний голос, а по телу пробегают холодные мурашки. Тянусь к её лицу, поглаживая румяную, светящуюся здоровым блеском щечку. Она застенчиво улыбается, прикрыв глазки. Мне даже не хочется никак называть свою любовь, она просто есть. Я просто люблю этого человека. Она вдруг загадочно улыбнулась, а потом мягко, но решительно поцеловала мои губы, горячо выдыхая одну единственную фразу: «А мне сегодня можно, я чемпионка мира между прочим, лучше меня сегодня нет». Проворные девичьи пальчики поглаживали мои щеки, вырисовывая замысловатые узоры, понятные только Женьке. Разум истошно кричал о невозможности всего происходящего, но Медведева не разрывая поцелуй через меня выключила светильник, возвращая раскрытую ладонь мне на шею, чуть сдавливая. Комната погрузилась во мрак. Мы отпустили себя впервые в жизни упиваясь победе, друг другом, свободой и любовью, ведь если в темной комнате черная кошка сидит, не факт, что она там, может давно уже ушла в соседней номере. Кто ж его знает. Август’21 — Мам, — тихо говорит Диша, блокируя телефон, где секунду назад закончилось интервью с Женькой. — Мм? — мычу в ответ, обнимая её одной рукой. — Она не простила тебя, — расстроенно поджимает губы, смотря своими большими глазами на меня, пытаясь узнать мои чувства после этого интервью. — Не простила, да, — киваю ей, — но она не простила меня не за медаль, — по-доброму улыбаюсь. — А за что? — не понимает дочь, сведя черные бровки. — Это наш с Женькой секрет, — подмигиваю ей, — а насчет медали, — мой голос мгновенно стал холоднее, — если бы она только знала, что я ради нее сделала тогда, она бы никогда не ушла и уж тем более не считала меня предательницей. — А что ты сделала? — любопытно спрашивает девушка, с улыбкой смотря на меня. — Диш, я не могу рассказать, потому что Женя нацелена на ещё одну олимпиаду, — отвечаю дочери, которая сначала обиженно дует губы, а потом резко переключается, рассказывая мне что-то о своих тренировках. Декабрь’17. Меня словно облили ледяной. В ушах стоит звон, все как в тумане. Смотрю собственными глазами на бумажки, в которых черным по белому написано: поражение. — Вы сами должны понимать, Этери Георгиевна, что стрессовый перелом это плохо, однако это следствие, ведь спина, сердце, — он обреченно пожимает плечами, — мне очень жаль, но Этери, подумай сама, тебе нужен ребенок или медаль? — Она не переживет, — бросая на стол заключения, прячу лицо в ладонях, желая раствориться в этом мире и не чувствовать как рушится мой мир в эту чертову секунду, — она, когда узнает, и сама начнет бояться прыгать, — говорю, осознавая, что страх живет только в голове, а до олимпиады слишком мало времени, чтобы вправлять девочке мозги. — Этери, она не откатает без блокады, а блокада бьет по сердцу, которое уже и так подорвано, плюс спина, плюс стресс на олимпиаде, я не знаю, что в этой ситуации делать, но эта олимпиада может стать для неё последней, если вообще с такими нагрузками она до неё доедет, — спокойно говорит Олег Викторович, изучая меня взглядом, — я бы посоветовал поговорить с мамой, но ты ей сама как мама, — он по-доброму улыбнулся, а у меня от этой улыбки сердце сжалось как никогда, в горле встал неприятный ком, вынуждая желудок сокращаться, желая избавить меня от мучительных мыслей. Внезапная тошнота, головокружение, слезы, застилавшие в глазах обрушились на меня, вынуждая внутренне натянуться, сейчас нельзя быть слабой, хотя бы не сейчас. Потом. Дома. В одиночестве. А сейчас. Делать что? — Я слишком её люблю, чтобы потерять из-за какой-то чертовой олимпиады, — шепчу в слух, обнимая себя руками, желая хотя бы сейчас согреться от того холода, что теперь будет вечным спутником моей жизни. Решив, что Жене лучше провести пару дней в больнице под наблюдением врача, мы проводили её в палату, в немом согласии рассказав только часть диагноза, замечая облегчение на девичьем лице. Пускай эти три месяца будет больно только мне. — Тери, — шепчет Женька, после того как врач покинул палату, — останься со мной, пожалуйста, — просит состроив жалобные глазки, — мне страшно. Минуту смотрю на свою Женьку, а потом закрываю палату на ключ, выключаю верхний свет, скидываю пальто на соседнюю кушетку, расстегиваю сапоги, стягиваю свитер, спускаю джинсы со своих худых до ужаса ног, откидывая их к другим вещам и забираюсь к ней под теплое одеяло, прижимая к себе так близко, насколько это возможно. Мне бы так хотелось забрать все её страхи, боли, переживания, оставляя только любовь и силу. Прижав темную макушку к своей груди, утыкаюсь губами, чувствуя, как по щекам начинают скатываться слезы. — Ты не бросишься меня? — покрепче жмется ко мне, обеспокоенно спрашивая. — Никогда, Женя, никогда, — уверенно отвечаю, стискивая фигуристку ещё сильнее. — Пообещай мне, — вдруг хватая Женю за плечи, развернув так, что мы смотрим друг другу в глаза, требовательно, но с болезненным надрывом говорю. — Что пообещать? — Что ты всегда будешь бороться, чтобы не случилось, идти до конца и преодолевать любые препятствия. Будем мы рядом или нет, ты всегда должна помнить, что я с тобой, я за тебя, и ты должна, нет, обязана бороться за нас двоих, поняла? — чуть ли не тряся напуганную малышку, вбиваю в неё слова, которые должны будут гулко отзываться перед каждым стартом, где за бортом меня уже не будет. — Тери, ты плачешь? — впервые замечая мои слезы растерянно говорит, стирая их с моих шершавых щек, а затем рассматривая на своих пальцах прозрачную соленую жидкость. — Нет, я люблю, — коротко, но отвечаю ей, притягивая к себе за затылок. Желая навсегда заполнить ею себя. Прости меня. — И я тебя люблю, — улыбается. Прости меня. Так надо. — Мы всегда будем вместе, — шепчет Медведева мне в шею. Прости меня. Так надо. Ты должна кататься. — И я сделаю это ради нас, — ободряюще говорит, поглаживая спину раскрытыми ладонями. Прости меня. Так надо. Ты должна кататься, потому что ты делаешь это так, как никто. Пускай без золота, пускай ты станешь второй, но для меня ты навсегда останешься самой главной и единственной фавориткой. Моей Женькой. — Тери, мне недавно снилось, как я вешаю тебе золото на шею, правда при всех ещё и целую, — смущенно смеется, укладывая голову мне на плечо, пока по моим щекам стекают слезы отчаянья, — но я обещаю, что твоя олимпийская чемпионка не будет целовать своего тренера. Прости меня, моя серебряная девочка.