Мой Сашенька

Когда-то давно Москва усмехался, видя направленный на него выразительный, полный уважения взгляд этих огромных серых глаз. После появления этого "петровского недомерка", который в одночасье присвоил себе всё то, что Михаил веками создавал, проходя через многочисленные боль, страдания и унижения, он ещё около века состоял в отношениях с Казанью. Впрочем, век - это слишком много. Пожалуй, уже лет через шестьдесят Московский начал замечать первые, едва уловимые симптомы. Он постепенно осознавал, что уже не испытывает таких сильных чувств к Камалии, как раньше, не думает о том, как бы провести с ней каждую свободную минуту времени, и всё в этом духе. Через ещё примерно лет двадцать он понял, что уже ни любви, ни какой-то даже малейшей романтики между ними уже практически не было. Поговорить же о своих отношениях на тот момент им было некогда: на Россию надвигалась французская армия, и Москва серьёзно осуждал Петербург за то, что тот не может остановить продвижение врага, постепенно пуская их всё больше и больше сначала к границе, а затем и вглубь страны. При этом в глубине души зародилось странное чувство, непонятное и даже в какой-то степени неприятное Михаилу - переживание. Он изо всех сил отгонял от себя мысли о том, что беспокоится за столицу. О том, что может случится, если проклятый Париж доберётся до него, захватит, сожжёт, заставит пройти через весь тот ад, который в своё время прошёл Москва из-за Золотой Орды. Романов ведь ещё такой молодой, ему и сотни лет не было. Такой весь из себя нежный, аристократичный и изящный, разве смог бы он перенести такое? Московский всё думал и думал о том, что Санкт-Петербург слишком хрупкий и ранимый для того, чтобы пережить подобные ужасы, и всё ощутимее становилось желание его защищать. Когда к нему прибежал насмерть перепуганный Можайск с дурной вестью о том, что они вынуждены были отступать, когда Париж, предвкушающий скорую победу, добрался до Москвы, тот решился осуществить своё ставшее чуть ли не инстинктом желание. Он горел, снова проходил через такие знакомые и невыносимые муки, задыхался в дыму, но с улыбкой на лице. Враг бежал, будучи неспособным вести битву дальше, а Московский все глядел и глядел ему вслед. Он улыбался, но при этом глаза его были полны невыносимой боли. Он смог защитить Петербург, но как же ему было больно... Немного оправившись, он все-таки поговорил с Камалией. Расстались они, оставшись хорошими друзьями и наконец-то вздохнув с облегчением. Отношения, к которым оба уже успели выгореть за полтора века, чувствовались как будто тяжёлой и бесполезной ношей на плечах, и решение перестать делать вид, будто они всё ещё любят друг друга, заметно облегчило и без того непростое существование и Москвы, и Казани.

***

-Михаил Юрьевич!.. -тихий, свойственный для общения с первой столицей голос Романова разрезал тишину дворцового коридора. Михаил обернулся к нему и еле сдержал слабую улыбку, увидев взгляд, полный крайней обеспокоенности и переживания за него, за дурака, который не так много времени назад допускал мысли из разряда "Да пусть они хоть по камешкам разнесут этот Петербург, всё равно достойной столицей быть не может, вот другое дело - я..." и прочие. Сейчас он чуть ли не ненавидел себя за это - неужели можно было вообще думать о Сашеньке такое? Случайная мысль заставила его застыть на месте и уставиться на Петербург с выражением полного недоумения. О Сашеньке?.. -Михаил Юрьевич, -тот остановился в паре шагов от него, не решаясь подходить ближе. -Как ваши раны? -Болят, куда им деться, -Москва ухмыльнулся. -Скоро заживут. Сами вы как, Александр Петрович? Александр от вопроса явно смутился - опустил голову и начал теребить рукава своего мундира, но затем взял себя в руки и решительно произнёс: -Я принял указ о создании Комиссии по строению Москвы. В ближайшее время все здания отстроят заново, и, -Санкт-Петербург улыбнулся так очаровательно, что у Московского на сердце потеплело, -вы будете снова, как раньше, сиять в своём великолепии.

***

Середина 19 века была для них, наверное, самым прекрасным периодом за всю историю существования. Именно тогда всё и происходило. Первый раз, когда они взялись за руки и говорили о своих чувствах, сидя посреди цветущего поля и наблюдая за уходящим за горизонт солнцем, которое окрасило небо в эдакое подобие пожара. Впервые Москва наблюдал за этим с восхищением, а не ужасом, преследующим с прошлого, потому что его, его Сашенька сидел рядом и смущённо говорил о том, как много значит для него Михаил и о том, как прекрасен сегодняшний закат. Первый раз, когда они поцеловались - в такой символичный день, когда в России построили Николаевскую железную дорогу, соединяющую две столицы. Москва указал на это, сказав "Нас теперь соединили, Петербург. Не значит ли это, что пора бы нам уже..." Он ждал их первого поцелуя. Никогда не давил, но время от времени мог упомянуть об этом в разговоре, смущая Романова. В этот раз договорить он не успел - Александр подался вперёд и всего на секунду коснулся его губ своими. Но даже это вызвало у обоих целую бурю чувств, и второй их поцелуй, начавшийся почти сразу после первого, был более долгим, глубоким и чувственным. И первый раз, когда Москва с всепоглощающим наслаждением изучал каждый миллиметр бледного и изящного тела Александра, а тот, распятый под ним на бордовых простынях, часто дышал, закусив губу, и наконец набрался решимости попросить Москву начинать уже делать то, чего они оба хотели и о чём думали уже так давно - Московский с мечтательным выражением лица и нередко многозначительной улыбкой, а Петербург с румянцем на щеках и нескрываемым волнением. Сейчас же Михаил не мог, да и не хотел заставлять своего Сашеньку ждать.

***

Москва всё ещё помнит, как долго он вчитывался в листок с донесением о том, что город Ленинград взят в блокадное кольцо. Он перечитывал эти приводящие в ужас строки снова и снова, отчаянно надеясь, что что-то в тексте поменяется, а потом просто смял лист в комок, отбросив его в стену. А сейчас, стоя напротив освобождённого от фашистской оккупации Ленинграда, Михаил всё никак не мог поверить в то, что этот тощий, с отросшими волосами и пустым выражением лица мужчина болезненного вида и есть его Сашенька, который всего каких-то пару лет назад ещё хоть немного, но был похож на себя же в первый век своей жизни. -Саша, Сашенька, -бормотал Московский, протянув вперёд руку. -Как же ты... -Живой я. Что тебе ещё надо? Холодный и пустой голос. Михаилу хотелось затрясти его, накричать, только бы вернуть того Сашу, своего, такого любящего и ласкового, который улыбался ему так ярко и мог осчастливить одним своим присутствием. Но он не мог винить в этом Ленинград. Ведь тот потерял только от голода просто невероятное количество своих жителей, и одному ему известно, через какие мучения он проходил все эти самые худшие в его истории 872 дня. Москва даже не допускал мысли "Богу известно". Ведь если бы Бог действительно был, его такой чувствительный и уязвимый к тяготам внешнего мира Сашенька не был бы обречён на эту, по сути, медленную смерть - ужасную, долгую и мучительную. Михаил шагнул вперёд и обнял Романова, крепко прижимая его к себе и с ужасом ощущая сильно выступающие через кожу рёбра, а после начал гладить его по голове, время от времени запуская руку в отросшие волосы. Всё это время Саша стоял, не шевелясь и не произнося ни единого слова.

***

Когда Москва переступил порог спальни в их питерской квартире, первое, что бросилось ему в глаза - Саша, сидящий у стены с закатанными глазами и выражением какой-то пустой радости на лице, лежащий на полу рядом с ним пустой шприц и царивший на полу беспорядок. -Саша, ты опять? Тот приоткрыл глаза с такими ненормально маленькими зрачками и усмехнулся, увидев Мишу на пороге комнаты. -Любовь моя пришла, -он сипло рассмеялся. -Где был? -Саша, -с нажимом произнёс Москва, подходя к столику возле кровати и начав собирать вещи с пола. То, что показалось ему на первый взгляд томиком какого-то русского классика, оказалось на самом деле искусно сделанной шкатулочкой, наполненной почти до отказа шприцами в упаковках. Он с укором покачал головой, резко захлопнув шкатулку. -Сашенька, я понимаю, времена тяжёлые. Сейчас у нас другая страна, и мы все должны действовать вместе и в здравом уме. Я знаю, тебе особенно трудно, но почему именно этот способ бежать от проблем? Ведь я прошу тебя бросить уже так много времени. Тот хмыкнул, с трудом поднимаясь на ноги и двигаясь к Москве. -Так разве я спорю? Будем действовать вместе. Мы с тобой, -с этими словами он опустил голову, кусая шею Московского и сразу же целуя место укуса. Рука проникла под ремень и двинулась вверх, оглаживая живот и вызывая табун мурашек. Михаил собрал все силы на то, чтобы отойти от него на пару шагов, и процедил сквозь зубы: -Я тебя прошу... Петербург откинул голову назад и рассмеялся. -Ну, брошу я. И что же мне за это будет? -и закусил нижнюю губу. Это был тот самый приём, который идеально срабатывал в те моменты, когда Романову нужно было что-то от Москвы, и он добивался этого самыми разнообразными способами, при этом каждый раз включая туда свой фирменный. Тот самый приём, которому Москва не мог противиться. Вот и сейчас, послав все свои посторонние мысли к чёрту, он одним резким движением сократил расстояние до Саши, и впиваясь зубами в его молочно-бледную шею, особо даже не глядя поволок в сторону кровати. Главное, что они вместе. До другого абсолютно никакого дела нет.

***

Московский любовался спящим Петербургом. Какой же очаровательный - растрепанный, с россыпью фиолетово-красных пятен на шее и плечах, время от времени щурящийся и посапывающий во сне - просто ангельское создание, и Миша не смог сдержаться от того, чтобы не поцеловать его в макушку. Такой спящий, беспечный Романов был сейчас слишком похож на себя из прошлого, из того светлого и прекрасного 19 века. -Сашенька, -с нежностью шепчет Москва, прижимая его к себе одной рукой и проваливаясь в сон.