Любовь, Смерть и Музыка

Слова, брошенные сгоряча, не вернуть назад. Они мёртвым грузом остаются лежать на сердце. Прошлого не изменить. Сожаления, страхи, сомнения — каждая мысль пропитана ими. Не сбежать, не скрыться. Да и побег не имеет никакого смысла, если чувство вины съедает изнутри. Не сделал. Не исправил. Не остановил. Не смог. А был ли шанс вмешаться в решение судьбы? Есть ли вообще у людей возможность бороться с ней? Или она неотвратима? Приговор вынесен. Приговор приведён в исполнение. — Что там с Тодороки? Сквозь полудрёму до него донёсся голос старосты, Ииды Тенья, но вставать Шото не планировал, поэтому продолжал лежать на парте, подслушивая диалог одноклассников. Это удобно. Возможно, он узнает о себе что-то интересное. — Кажется, снова репетировал с группой допоздна, — певучий женский голосок прозвучал практически над ухом. Вероятно, Яойорозу Момо склонилась над ним. — Экзамены на носу, — пробурчал недовольно Иида. Он всегда такой: важничает, словно должность старосты даёт ему право вмешиваться в личную жизнь студентов. Шото, если честно, раздражает эта его привычка. Поэтому он обычно игнорирует замечания Ииды. Они не лучшие друзья, так что не обязаны друг перед другом отчитываться. — Несмотря ни на что, Тодороки-сан всегда с ними справляется, — на защиту встала Яойорозу. — Слышали, — к его парте подошёл Токоями, — во втором классе новенький. — В середине учебного года? — удивилась появившаяся из ниоткуда Асуи. Хотя, скорее всего, она была вместе со своим парнем. — Это странно. — Семейные обстоятельства, может? — предположила Яойорозу. Шото резко вскочил с места, упершись ладонями о парту. Это не могло не удивить всех стоявших рядом с ним одноклассников. Некоторые даже отшатнулись в сторону от неожиданности. Яойорозу закусила губу. Наверное, она единственная здесь знала о проблемах Тодороки с семьёй. Бездумно сказанная ею фраза заставила его проснуться. Вины одноклассницы в этом нет, она не обязана подбирать выражения. Но Тодороки вышел из-за парты и молча покинул кабинет. На самом деле извечная ситуация в семье его сейчас мало волновала. Проблема состояла в другом. С каждым днём играть в одной группе с братом становилось всё сложнее, они находились на грани распада. Ещё и личные недомолвки между басистом и барабанщиком, по совместительству старшим братом Шото, подливали масла в огонь. В их тёрках Шото вообще разбираться не желает, но и бросать любимое дело тоже не хочется. Игра на гитаре стала его отдушиной, когда всё пошло наперекосяк. Его отец был безумцем с самого начала и утащил в эту бездну безумия и мать. Брак трещал по швам, но, будучи известной личностью, Тодороки Энджи не мог позволить ему развалиться. Прежде чем его жена решилась уйти, бросив четверых детей, он упёк её в психушку. Старший брат, Тойя, тогда увлекался музыкой, он и принёс домой старую гитару какого-то своего друга и подарил Шото, чтобы отвлечь ребёнка от происходящего в доме кошмара. Музыка спасла его, помогла принять болезнь матери, помогла смириться с властным характером отца, справиться с сопутствующими всему этому событиями. Когда пальцы касались натянутых струн, Шото сбегал из этого мира в мир волшебный и прекрасный, в мир своей песни. Всегда разный, он соответствовал мелодии, которую наигрывал мальчишка. Сначала неумело, грубо и раздражая всех в доме, затем всё лучше и лучше. К средней школе он уже достиг уровня достаточного для того, чтобы Тойя позвал его в группу. И всё шло гладко, пока ставки не стали слишком высоки. Сейчас группа достигла той грани, после которой либо взлёт, либо болезненное падение. Погрузившись в свои мысли, Шото не заметил бегущего по коридору юношу. Они столкнулись на повороте, и тот не удержался на ногах и упал вниз, уронив свой жёлтый рюкзак. Видимо, парнишка на ходу пытался застегнуть замок, но не успел, и из-за падения всё содержимое рюкзака вывалилось на пол. Шото успел разглядеть тетради, ручки, коробку от ланча, барабанные палочки. Стоп. Что? Барабанные палочки? — П-прости, — заикаясь и дрожащими руками собирая вещи с пола, мямлил зеленовласый незнакомец. — Я н-не заметил тебя. Когда он, наконец, потянулся к палочкам, Шото опустился перед ним на колени и рефлекторно схватил за запястье. Юноша опешил и, широко распахнув свои зелёные глазки, с недоумением посмотрел на странного студента. — Ты… — выпалил Шото. — Я? — Играешь? Идея собрать собственную группу, со своим барабанщиком и басистом, обрисовалась в голове. Может, он, этот случайный незнакомец, станет его шансом устроить революцию. Выходки Тойи уже далеко за рамками. Шото устал их терпеть. Его проняла мелкая дрожь, передавшаяся от чужого запястья. Он бросил взгляд на ладонь, крепче сжимающую палочки, затем поднял голову и замер не в силах сдвинуться с места. В глазах незнакомца был неподдельный страх. Казалось, он готов разрыдаться. Шото, сам того не заметив, с разбегу нырнул в омут эмоций, ему неподвластных, ему непонятных. Его накрыло волной сильных чувств, но их природа была не ясна человеку непросвещённому. Очнулся только тогда, когда незнакомец одёрнул руку. Он забросил палочки в рюкзак, резким движением застегнул его и вскочил с пола, как ошпаренный. — Прости, я т-тороплюсь, — услышал ошарашенный Шото, но и слова в ответ сказать не успел: зеленоглазый оказался быстрее. Всё, что оставалось Шото, это наблюдать за удаляющейся фигурой в конце длинного школьного коридора. Шото никогда не испытывал недостатка общения. Потому что фактически он в нём не нуждался. Из-за публичности отца всей семье часто приходилось бывать на каких-то званых вечерах, пресс-конференциях, премьерных показах фильмов, в театрах, дорогих ресторанах. В общем, везде, где проводит время элита. Эта самая элита, рассыпаясь в комплиментах перед теми, кто повыше, выводила Шото из себя. Они и перед ним ходили на задних лапках и фальшиво улыбались в надежде таким образом заработать лояльность Тодороки старшего. Всё это, плюс семейные проблемы, сделало Шото нелюдимым и отстранённым. Только с музыкой он раскрывался и становился собой. В кругах богачей нелюдимого и отстранённого младшего сына Тодороки окрестили холодным и загадочным. Поэтичные фразочки сути дела не меняли, но зато накладывали лёгкий флёр интриги на юношу. Это помогало спасаться от надоедливых друзей отца и их детей. Кстати, Яойорозу Момо была одной из них. Дочка нефтяного магната, которую отец уже давно прочит Шото в невесты. Насколько он понимает, ни ему, ни Яойорозу это не нужно. Но они продолжают играть свои роли, пока шутки родителей не зашли слишком далеко. А потом уж как-нибудь разберутся. Шото никогда никем не интересовался. И, возможно, в том был его эгоизм. Он плевал на всех: на родных, на одноклассников, на многочисленных отцовских прихвостней. Друзей у него и вовсе никогда не было. Гитара — единственная девушка, подруга, жена. Что же изменилось теперь? Почему из головы никак не выходит тот зеленоглазый парнишка с глубоким взглядом, трясущимися руками и кудрявыми волосами? Только ли дело в том, что он, вероятно, играет на барабанах? Нет, скорее всего, эта причина вторична. Не столь важна. Да и мысль выгнать Тойю из группы такая глупая. Воплотить её в жизнь как минимум нереально. Придётся его убить, не иначе. Любопытство разжигала некая тайна, спрятанная в испуганном взгляде. Что скрывает он? Почему боится? Кто он вообще такой? Шото, конечно, мало обращал внимания на внешний мир, но зрительная память дала понять, что этого студента он видел в их школе впервые. Мысли принесли его к кабинету музыкального клуба, куда его участники долгое время пытались заманить Тодороки Шото, известного в узких кругах гитариста. Он отказался. Считал это пустой тратой времени, которого у него и так не было. Репетиции с группой отнимали всё целиком и полностью. Он услышал лёгкий звон барабанных тарелок. Кто-то будто случайно задел их, и звук вышел режущим. Шото заглянул внутрь и увидел у барабанов того юношу из коридора. Он неуверенно стоял около инструмента и держал в руке те самые вчерашние палочки, что привлекли внимание Шото. Заметив его в дверях, зеленоглазый дёрнулся в сторону и снова задел тарелку. Она неприятно задребезжала, отчего оба закрыли руками уши. — Извини, я помешал, — Шото вошёл в кабинет. — Ты репетируешь? — Я? Репетирую? — его недоумение вызывало у Шото раздражение. — Я не представился, Тодороки Шото, а ты? — Мидория Изуку, — он слегка поклонился и в очередной раз задел инструмент. — Чёрт, п-прости… — Хватит уже мучить инструмент, — усмехнулся Шото и поймал себя на мысли, что давненько его ничего так не забавляло. Этот Мидория вёл себя, как неумёха. И не скажешь, что он может играть на барабанах. Хотя внешность бывает обманчива, и Шото решил не судить книгу по обложке. Всё-таки призрачная мечта создать свою нормальную группу виделась ему где-то вдалеке. Он прошёл вглубь класса и остановился у барабанов. Интересно, им можно находиться здесь в такое время? — А ты умеешь? — бросив взгляд на барабаны, спросил Мидория. — Немного, — Тодороки устроился за инструментом, подвинув тем самым Мидорию в сторону. — Мой брат — барабанщик, поэтому хочешь не хочешь, а научишься. Но лично я играю на гитаре. Он протянул Мидории руку, но тот лишь вопросительно склонил голову. Шото уже готов был на стену лезть от глупого и странного поведения нового знакомого. Привычная сдержанность медленно трещала по швам. — Одолжишь? — Шото взглядом указал на палочки в руках Мидории. Реакция его не то чтобы удивила, скорее, разозлила. Да что не так с этими палочками? Мидория помялся, пряча их за спиной. От его нерешительности хотелось выть, но Шото был воспитанным мальчиком, поэтому покорно ждал ответа. После нескольких секунд раздумий Мидория наконец передал палочки Тодороки. В каждом его движении ощущался страх. Ну не сломает же их Шото, в самом деле! — Видимо, эти палочки тебе очень дороги, — взмахнул ими Шото. Он видел, как брат выполняет трюки и покруче. — Да, — тихо ответил Мидория. Опять этот взгляд. Эти проникающие в самую душу боль, грусть, тоска. Может, палочки являются подарком близкого человека? Шото не привык копаться в чужих переживаниях. Он-то и свои чаще всего игнорирует. Да и спрашивать при первом знакомстве о чём-то личном неправильно. Лучше показать, что он с лёгкостью с ними управится и не посрамит чести их владельца. Шото давно не играл на барабанах, но что-то ещё оставалось в памяти. Стук и звон заполнили кабинет, и Мидория, раскрыв рот от восхищения, пялился на играющего Тодороки. Его глаза больше не казались печальными, — наоборот, восторженными. В них словно звёздочки горели, сверкали всё ярче с каждым новым ударом по инструменту. Тойя бы за такую игру устроил Шото полный разнос, а Мидория же хлопал в ладоши, не скрывая радостной улыбки. Нет, серьёзно, что с ним не так? — Это так классно, Тодороки-кун! — таким счастливым голос Мидории звучал куда лучше, чем до этого. — Ты восхитительно играешь! — Средне, — пожал плечами Шото, но от внезапного комплимента внутри всё равно разлилось приятное тепло. — Научи меня играть так же! — Мидория резко наклонился к нему, схватив Тодороки за руку. — Пожалуйста! Я могу даже заплатить. — Э, стоп, — Шото осторожно оттолкнул Мидорию. Значит, он всё-таки не умеет играть. — Тебе с этим вопросом нужно обратиться в музыкальный клуб. Я вряд ли подойду на роль учителя. — Но… твой звук… — Мидория запнулся, будто вспомнил что-то важное, и взгляд его снова помутнел. — Твой звук… мне нравится. Шото никогда не испытывал недостатка общения, потому что он в нём не нуждался. Но щенячий взгляд Мидории, его беспрестанное «пожалуйста» и личное любопытство спутали все карты. Теперь он вынужденно должен терпеть общество этого зеленовласого мальчишки и учить его игре на барабанах, в которых и сам-то не очень хорошо разбирается. Кабинет музыкального клуба стал главным местом для их встреч. Будь то обеденный перерыв или свободное время, они собирались здесь, и Шото с умным видом пытался объяснить Мидории принцип игры на барабанах. Несмотря на неопытность, он быстро всё схватывал, и уже через неделю мог стучать по барабанам без риска для их ушей. То, с какой ответственностью Мидория подходил к делу, подкупало Шото. Он внимательно его слушал и записывал каждое его слово в свою маленькую потрёпанную тетрадку. Иногда эта тетрадь появлялась из ниоткуда. Например, когда они шли по коридору, обсуждая музыку, Мидория мог неожиданно начать строчить что-то в ней, и Шото устал удивляться этой забавной способности нового друга. То, с каким трепетом он относился к инструментам, манило вдвойне. Мидория брал в руки палочки, словно они были сделаны из хрусталя, едва сжимал их в руках и, ударяя по натянутой поверхности, постоянно вздрагивал, как бы не повредить чего. Шото не без улыбки наблюдал за этой картиной. Он вообще ловил себя на том, что рядом с Мидорией улыбается чаще обычного. О себе Мидория мало говорил. Можно сказать, он избегал личных разговоров. Шото не настаивал. Понимал, что недели недостаточно, чтобы войти в круг доверия. Стоило коснуться темы, почему Мидория хочет заниматься музыкой, тот замкнулся в себе и ни слова не проронил. Их занятие прошло практически в тишине. Иногда в перерывах между учёбой Мидория что-то тихонько напевал себе под нос, а Шото пытался уловить звучание его голоса, запомнить исполняемую им мелодию. Он чувствовал, будто стоит перед закрытой дверью, а за ней внутренний мир Мидории, его переживания, его печали, они прячутся там, в темноте маленькой комнаты, и ждут, что кто-то откроет дверь и прольёт внутрь хоть немного света. Но Мидория лично держит ручку, не позволяя другим к ней прикоснуться. А Шото ещё не имеет на это права. Хотя всех вокруг неожиданная дружба Тодороки с новеньким весьма удивила. Одноклассники частенько подкалывали Шото на эту тему. Они знали, каким нелюдимым бывает Тодороки, и его постоянные отлучки по делам с новеньким из второго класса создавали ряд вопросов. Кстати, Шото узнал о том, что Мидория Изуку и есть тот загадочный новенький, только спустя несколько дней. Кроется ли причина его печали в скором переводе в новую школу? — Вы с новеньким не разлей вода сейчас, — заметил в очередной раз Иида. Он в классе был единственным после Яойорозу, с кем Тодороки сумел найти общий язык. — Неужели вступил-таки в музыкальный клуб? — Они просто разрешили нам воспользоваться их инструментами, ничего особенного, — отмахнулся Шото. — Наверное, надеются таким образом заманить меня. — А ты, Яойорозу, как-то подозрительно молчалива последние дни, — обратился Иида к однокласснице, что сидела к ним спиной. Это было непривычно, ведь её взор раньше всегда был обращён к Тодороки. Подмеченное Иидой заставило девушку вздрогнуть и, наконец, обернуться. Она натянула улыбку. Притворство так и читалось в расстроенном взгляде. Врать самой себе, что вся эта ситуация с Мидорией Изуку из параллельного ей безразлична, уже порядком надоело. Как бы ни старалась, Яойорозу была не в состоянии сдержать эмоций. Она, если честно, устала играть послушную куклу. Тодороки понимал её, потому что тоже каждый день надевал маску прилежного мальчика. И ей досадно, обидно, что единственный понимающий человек променял её на общение с кем-то другим. — Скоро ведь экзамены, — объяснила Яойорозу. — Слишком много времени трачу на подготовку. Устала. — Ах, понимаю, — к разговору присоединилась Урарака. Лучшая подружка Асуи, и, вероятнее всего, возлюбленная Ииды. Правда, Шото не особо осведомлён обо всех этих романтических линиях их класса. — У меня проблемы с историей. — Постарайся подтянуться за неделю, — строго наказал Иида. — Окей, сэр, — она лениво приставила руку к голове. — А, Тодороки-кун, ты же сейчас дружишь с Деку-куном. Как у него дела? — Деку? — недоумевал Иида. Впрочем, Шото тоже не знал никого с таким именем. — Ой, Мидория-кун, — исправилась Урарака и тихонько захихикала, почесав затылок. — Я училась с ним в одной средней школе. Друзья звали его так. А мы часто дежурили вместе, вот и я тоже привыкла к этому прозвищу. — Почему бы тебе самой не узнать его дела? — нахмурился Шото. Почему-то «прозвище для друзей», которое использовала Урарака, что сейчас даже не общается с Мидорией, неприятным зудом отдалось под ложечкой. Она так непринуждённо говорила о нём и своим писклявым голоском резала по ушам. — Ах, — одноклассница отвела взгляд. — Не думаю, что он захочет обсуждать их со мной. Но я рада, что у него всё хорошо, что он общается с тобой. Его перевод… наверное, это… Кстати, кто знает, что задали по географии? Я совсем не готова. Недосказанность, повисшая в воздухе, легла густым осадком в лёгких. Шото хотел сделать вдох, но мог только смотреть на улыбающуюся Урараку, что за секунду с весьма серьёзной и любопытной ему темы переключилась на глупое обсуждение домашнего задания по географии. Почему все вокруг что-то знают, а он остаётся в неведении? Кажется, будто и Иида в курсе. Вон как смотрит на Шото, высокомерно. И Яойорозу строит из себя невинность, но тоже поглядывает на него свысока. Дочка нефтяного магната, звезда школы — куда ему до этой королевы? Нарастающее напряжение давило на виски, и Шото словно находился внутри пузыря, наполненного водой. Разговор одноклассников доносился откуда-то издалека. Из водоворота странных мыслей вырвал звонкий голос: — Тодороки-кун! Шото резко обернулся в сторону двери, как и его одноклассники. На пороге стоял Мидория. Он махнул ему рукой, когда увидел, что Тодороки смотрит на него. Ах, вот оно что! С Мидорией ему просто намного спокойнее, намного проще, чем с остальными. Несмотря на его тайны, в которые он не посвящал нового друга, Мидория всё равно притягивал к себе своей детской непосредственностью, теплотой улыбки и нежностью голоса. Шото встал с места и послушно побрёл к выходу под многозначительные вздохи одноклассников. Плевать, что они там себе вообразили. — Тодороки изменился, — заключил Иида, когда юноши скрылись в коридоре. — Может, они того самого? — голос Яойорозу задрожал. Собственное предположение сейчас вогнало ей в сердце острый клинок. — Ну-у-у, не могу ничего сказать насчёт Тодороки-куна, — неуверенно протянула Урарака, носком туфли прижимая фантомного муравья, — но в средней школе Деку-кун встречался с парнем. — Серьёзно? — выпалили Иида с Яойорозу одновременно. — Я не знаю всех подробностей, но у меня остались друзья с той школы, и они рассказывали о произошедшей недавно трагедии, — Урарака неосознанно взяла театральную паузу и сделала глубокий вдох, прежде чем продолжить. — В прошлом семестре его парень покончил с собой.