not that much of a mønster

Ты правда не такое уж и чудовище или это часть какого- то плана? Может, просто игра, где я притворяюсь, что не знаю правил. Господи, да ты же просто психопат, чёртов абьюзер, Птица, но что я могу поделать, когда ты смотришь исподлобья этим своим хищническим взглядом, заискивающе шепчешь, как меня любишь. Что ж, любовь — понятие неопределённое, расплывчатое, даже бесформенное, например, пернатый очень любит сжигать неугодных ему зажравшихся чиновников и «золотых сыночков» вроде Гречкина. Очень любит доставлять боль и причинять удовольствие. Наказывать удовольствием и смешивать ласки с болезненными укусами. Ты — нечто непонятное, тёмное, от этого безумно притягательное. Иногда мне даже кажется, что я тебе под стать, а не Разумовскому, который во мне души не чает. Ты прекрасно знаешь, что и как мне нравится, как мне приятно ощущать твой длинный язык у себя между ног, как я люблю, когда ты резко входишь и в извинение за грубость целуешь в шею и ключицы, обводишь горячим языком соски, впиваешься в губы страстно и глубоко. А ещё ты лучше меня понимаешь, когда стоит ослабить хватку и сменить жёсткость осторожностью, знаешь, как у меня ноют старые травмы, целуешь выпирающие рёбра. Я от этого расплываюсь, и я невольно вглядываюсь в янтарного цвета глаза, чтобы убедиться, что передо мной ты, а не Серёжа. Мы можем громко ссориться, перебить всю посуду — один раз даже разбили витрину со скульптурой вместе. А потом ты просто кладёшь мою голову себе на колени, а сам нежно поглаживаешь по спине, ловкими пальцами перебираешь короткие пряди волос и предлагаешь набрать ванну с разными ароматными маслами. И я соглашаюсь. Сам усаживаешься рядом, даже не спрашивая разрешения, хищнически наблюдаешь за каждым движением, удивляешься тому, как я краснею- не от пара, вздымающегося с поверхности воды, и не от смущения, ведь ты — то точно видел всё и везде. Раньше я правда стеснялась смотреть тебе в глаза, когда ты резко закидывал мои ноги себе на плечи и, целуя внутреннюю часть бедра, спускался ниже. А теперь смотрю на тебя и понимаю, что хочу ещё. Господи, огонёк, да ты просто кайфуешь, когда меня вылизываешь, а я тихо постанываю, боясь сорваться на более громкие гортанные звуки. Закусываю костяшки, и на них остаются следы. Другой рукой сминаю чёрные шёлковые простыни. Кому рассказать — маньяк- пироман, на счету которого уже десятки жертв, в тумбочке хранит кучу тюбиков со съедобной смазкой, чтобы было ещё вкуснее доставлять мне удовольствие. А потом нависаешь надо мной и целуешь в губы, и я чувствую собственный вкус вперемешку со вкусом манго. Тебя это так возбуждает, что ты елё справляешься с этим чувством, стараешься не выдавать рваное дыхание и казаться спокойным. Но скажи, как вообще можно не заметить твой стояк, упирающийся мне в бедро? Природа тебя талантами не обделила, да, милый? Когда возвращаешься с миссии, можешь даже не сомневаться, что я жду тебя, тоже заведённая до предела, не теряющая времени в ожидании. Ты прекрасно знаешь, как я достаю из своей тумбочки двадцатисантиметровый фаллоимитатор и прямо на этом диване трахаю себя им, представляя, что это ты меня ебёшь, то ускоряясь, то делая темп таким медленным, что внизу всё сводит от нетерпения. Я просто отлетаю в космос, когда ты в очередной раз пытаешься контролировать мой оргазм. Чувствуешь, что стенки начинают сокращаться, и резко выходишь буквально в одном толчке от финиша. Грубо берёшь меня за руки и сильно держишь, больно и до синяков, чтобы не смела себя стимулировать пальцами и кончить быстрее, чем ты мне позволишь.

«Ты моя и ничья больше, ты поняла меня? Поняла, я спрашиваю?»

Огонёк, а чья же ещё? Я боюсь боли, не люблю её, но ты так умело балансируешь между ощущениями, что язык не поворачивается произнести стоп-слово. И ты знаешь, что я не буду тебя останавливать, когда твоя ладонь громко шлёпает меня по ягодицам, оставляя красные следы на коже. Слишком больно ты всё равно не сможешь сделать — признайся, что ты меня любишь сильнее, чем себя самого. Даже ни с кем другим переспать не сможешь, потому что это не то. Тебе сносит крышу, когда я ношу тот самый кожаный ошейник, что ты подарил, когда ношу на безымянном пальце правой руки кольцо с изображением ворона, обозначая для всего окружающего мира, что я принадлежу тебе. Просто улетаешь, когда я прямо посреди твоих монологов о справедливости и очищении города от чумы коррупции и беззакония опускаюсь вниз и заставляю тебя отчаянно хватать ртом воздух, когда от наслаждения тебе перекрывает кислород. Птица, ты такой слабый в эти моменты, такой беззащитный, плавишься под напором моего языка, рисующего восьмёрки вокруг набухшей от возбуждения головки. Стонешь по — блядски, когда беру глубже и усиливаю напор, ускоряясь. -Господи, блять, дай кончить… чёрт, зачем ты остановилась… — Потерпи, огонёк, я тоже часто хочу кончить, а ты мне не даёшь И ты терпишь, ждёшь, пока позволю тебе получить разрядку. Всегда замираешь на пике, зажмуриваешь глаза, как будто стыдясь собственного уязвимого положения. Нервно сглатываешь, пытаясь прийти в чувство и отдышаться, пока твоя сперма стекает по горлу. Охуеть какое зрелище, да, Птица? Просто прими тот факт, что периодически необходимо отпускать контроль и просто расслабиться. Записи с камер наблюдения после такого ты удаляешь. Упаси дьявол кто- то узнает, каким ты бываешь со мной наедине. Ты ничего не жалеешь, особенно денег на дорогое бельё и элитный алкоголь. Знаешь, что с шампанского я улетаю катастрофически быстро, и в этом состоянии поддаюсь чрезвычайно легко. И всё равно ждёшь моих действий, ведь если это начнёшь ты, то вдруг я расценю как насилие? Сам старательно выбираешь комплекты, ведь тебе же это всё снимать. А я люблю расхаживать по офису в одном белье и халате, спадающем с одного плеча. Жду, пока ты решишься. А ты терпишь и не решаешься. Считаешь это слабостью, сам себя зовёшь подкаблучником, но сам запоминаешь каждый мой триггер. Перед тобой, Птица, трепещет весь город на Неве, а я тебя в порыве нежности зову котёнком, позволяю прикасаться к шее и рассматривать рёбра, что неправильно срослись после множественных переломов. Оглаживаешь неровные кости, целуешь. Говоришь, что для тебя я самая красивая, а рёбра — лишь изюминка. Всегда зажигаешь свечи, чтобы я смогла расслабиться. Крайне осторожно подбираешь позы, помнишь, что для меня обязателен зрительный контакт, не менее осторожно обращаешься с моими шрамами и помнишь, что вследствие травмы ноги у меня не разводятся широко. Боже, это так мило. «Я не милый, ясно тебе?» Ясно- ясно, милый. Это поэтому ты иногда подрываешься посреди ночи от кошмаров, видишь, что я никуда не исчезла, и ложишься обратно, прижимаясь ко мне всем телом? Поэтому оставляешь мне записки, когда уходишь, прося не волноваться? Поэтому ты связываешь наши запястья шёлковыми лентами, чтобы ладони не размыкались и ты мог чувствовать, как мне хорошо? У тебя нежные руки, даже не отпирайся. И охуенные пальцы, смотрю на них и вспоминаю, где они были ночью. Иногда я пялюсь на просвечивающие вены и выступающие жилы. Такие сильные, а ласкают предельно нежно. Ты даже разрешаешь быть сверху, хотя ты — лютый собственник и любитель, нет, ты просто профессионал контролировать. Даёшь свободу в выборе темпа, и угла проникновения. Рычишь, постанываешь. Но никогда не меняешь нас местами, потому что, блять, ты просто обожаешь это зрелище, а я люблю смотреть на тебя сверху, ощущать контроль. Я даже уже не боюсь, что ты мне чего- то не разрешишь — ну не можешь ты мне отказать ни в чём и никогда. А после — ты завариваешь чай, достаёшь печенье и сам садишься рядом на рабочее кресло и улыбаешься. Ведёшь ты себя совсем не по-птичьи. Потому что тебе не нужно ничего здесь доказывать. Двери в офис отворяются, и появляешься ты, в глазах пляшет пламя. Я давно тебя тут жду, почти всю ночь, на часах пять утра.

Ну что, поиграем, огонёк?