Изгнание

      Я часто корю себя за то, что не могу вовремя уснуть. Как известно, сон — один из самых действенных и лучших способов спасения от навязчивых мыслей. Он помогает не прокручивать тысячи вариантов дальнейшего развития событий в жизни. Помогает не грезить о том, что могло бы у тебя быть, если бы в определенный момент ты свернул в другую сторону, пропустив злосчастный поворот. И, в конце концов, хотя бы ненадолго, но спасает от мыслей о тех, кого, как кажется, хочется лишь забыть.       Я давно убедилась в том, что ночь — самое пагубное время для человека. Под влиянием данного времени суток — и уж неизвестно, почему именно — он хочет говорить о том, чего не сказал бы в любое другое время и ни при каких обстоятельствах, а также делать такие вещи, о которых и не подумал бы в здравом уме.       Сама я любила занять себя в это время чем-то полезным. Конечно же, если полезным можно считать просмотр фильмов и чтение книг. Также я могла подняться с постели в час ночи и убирать в квартире добрых несколько часов, будто умалишенная. Возможно, так сказалась на мне жизнь в Элфхейме, где были совершенно другие устои. По крайней мере, я привыкла ложиться спать под утро, а вставать уже ближе к вечеру. Но так или иначе, я не знала, как долго продлится моё изгнание, а потому привыкала к другим порядкам и правилам. Что уж точно было в моих силах, так это изменение режима. Как минимум, это дело казалось мне осуществимым несколько проще, нежели все остальные.       Виви, понимая моё положение, была готова забалтывать меня хоть до самого утра. А в случае, если сама она спит, то просила её будить. Она прекрасно знала о том, как пагубно влияют на человека навязчивые мысли и как сильно рвёт душу осознание того, в каком паршивом положении ты оказался. Я была благодарна судьбе за свою старшую сестру, готовую оказать мне любую поддержку.       Мы пили какао в два часа ночи, обсуждая всё на свете: сериалы, книги, обучение Оука, даже её тяжёлые на данный момент отношения с Хизер. Виви умело отводила наш диалог от любого упоминания мира фейри и никогда не заговаривала на эту тему, если того не сделаю я. В те моменты я всерьёз думала, что не скучаю по месту, где выросла. По людям, которые меня там окружали. По власти, которая была в моих руках, и которую у меня так поспешно и безжалостно отняли.       Но в те ночи, когда я не позволяла себе будить Виви или не могла без конца убирать во всей квартире, когда не хотела смотреть невесть какой по счету сериал или слушать музыку, я не могла бежать от своих мыслей. Такая ночь выдалась и сегодня.       Сидя за столом над несчастным клочком бумаги и с ручкой в руках, я смотрела в одну точку, погрузившись в размышления.       Насколько же легко отнять у человека всё, что он имел. При том, что для достижения такой цели достаточно только обладать властью. Я была Верховной королевой Элфхейма, могла вершить чужие судьбы и заправлять страной. Но не прошло и дня, как Кардан, чёрт бы его побрал, отправил меня в изгнание. Я часто неволей вспоминаю этот момент: как захватили меня одновременно страх, ярость, недоумение и неверие. Я стояла там, будто приросла к земле, и единственное, что было тогда в моих силах — это кричать о том, что он не может поступить так с Верховной королевой. Меня не удивил смех толпы, но шокировал смех Кардана. Я искренне верила в то, что было мне предложено, и, как выяснилось, совершенно напрасно. Кардан, в ответ на моё доверие, отобрал у меня всё то, что сам же предоставил. Но могу ли я винить его в этом? Я сама не один раз поступала с ним подло. Он имел полное право поступить со мной так, как поступил, но ненависть, застилая глаза красной пеленой, ослепляла меня и выжигала последние крупицы здравого смысла.       Никому, даже самой себе, я не хотела признаваться в том, что Кардан вызывал у меня не только раздражение и злость, но также и необъяснимые тёплые чувства. Я часто искала его взглядом, думала о том, что он бы сказал и как поступил бы в той или иной ситуации. Мои собственные чувства сыграли со мной злую шутку, а оттого его поступок ударил по мне только больнее.       Я часто думала о том, чем он может быть занят в определённый момент, а потом запрещала себе об этом размышлять. Я ловила себя на мыслях о том, думает ли он обо мне, как я о нём, а после убеждала себя в том, что мне до него нет никакого дела. Я представляла себе, как он сидит в тронном зале, сдвинув корону набок, с привычной для него ухмылкой на губах. А потом старалась стереть его образ из головы, все ещё причитая, что он для меня не имеет никакой важности.       А после этих мыслей я вновь возвращалась к тем вопросам, что с болью впивались под кожу: смогу ли я вернуться? Что меня ждёт, если я всё же найду путь, по которому ступлю? Но по обыкновению, я не могла найти на эти вопросы причитавшийся им ответ.       Опустив взгляд, я вернулась к созерцанию причины моей бессонницы. Лист был исписан его именем. Я писала, вложив всю свою ненависть: в каких-то местах была порвана бумага от того, насколько сильно я давила на ручку; где-то были пятна чернил.

«Кардан. Кардан. Кардан. Кардан. Кардан. Кардан. Кардан. Кардан. Кардан. Кардан. Кардан. Кардан. Кардан. Кардан…»

      Непроизвольно я вспомнила то, как нашла в его книге такой же лист, исписанный моим именем. Злоба, с которой он его писал, чувствовалась через бумагу. Я никогда не говорила ему о находке, но часто о ней вспоминала, причём по какой-то причине с неким трепетом. Всё, через что мы прошли рука об руку, подводило меня к мыслям о том, что, возможно, не так уж сильно мы с ним и различны. Что, возможно, уже нет той всепоглощающей ненависти, заложниками которой мы оба стали. Но позже я вновь обращалась к тому моменту, когда он изгнал меня из Элфхейма, и всё начиналось по новой. Я всё так же его презирала. Но одновременно с этим игнорировала тот факт, что думая о нём, я не чувствовала ни толики ненависти.       И, к слову, с каждым днём получалось у меня это всё с большим трудом.