Intimate Familiarity / Интимная близость

Настоящее, август 2009 года.

      Золотые узоры на багровом платье Гермионы искрятся в лунных бликах, пока она, сидя на жёстком стуле в его гостиной, ждёт.       Ждёт. И ждёт.       Свесив пятку, покачивает ею в такт монотонному тиканью часов, которые Драко терпеть не может.       Она хорошо знает эту комнату, другие ей знакомы еще лучше.       Жилище Малфоя обставлено нарочито скудно: нет почти ничего, кроме самого необходимого, да предметов, находящихся здесь исключительно для красоты.       Ничего личного: обстановка ни на йоту не изменилась с её прошлого приезда.       Но что-то ощущается иначе.       Что-то. Ничего. Или всё.       Гермиона не может понять, что именно.       Ей не удаётся успокоить колотящееся сердце, чтобы хорошенько всё обдумать.       Она постукивает ногой, бросает взгляд на кипу пергаментов, лежащую на соседнем столе, задерживает дыхание и слушает, как часы отбивают новый отрезок времени.       По крайней мере, несмотря на слёзы, которые грозятся вот-вот пролиться из её глаз, она решительно настроена не плакать.       

***

Прошлое, январь 2009 года.

      — Ты ведь знаешь, что для этого существуют чары, верно?       — Конечно, знаю, Малфой. Я же не идиотка, — Гермиона перелистывает следующий пергамент и ставит свою подпись с новым дополнением — «Гермиона Дж. Грейнджер — Глава Отдела Тайн» — на сотой строчке в сотый раз. — На первом курсе мы все изучали одно и то же.       — Тогда объясни мне, зачем ты притащила сюда эту проклятую штуковину, которая с каждой чертовой секундой всё сильнее разрушает мой рассудок? Маггловским артефактам не место в Отделе тайн, Грейнджер.       — Я понимаю тебя, но думаю, что конкретно этому здесь самое место. Может быть, когда-нибудь я найду для него другой дом. — Гермиона сдерживает улыбку. — Но пока мне всё нравится.

***

Настоящее, август 2009 года.

      Гермиона размышляет о том, что часы, которые она подарила Драко несколькими месяцами ранее, ей самой тоже не нравятся.       Взмахнув палочкой, она снимает удерживающие их на месте чары, и с трудом сдерживает желание швырнуть ими же в стену.       Она думает, что, возможно, ненавидит не только эти глупые часы, которые с каждым тиканьем отнимают и у нее последние крохи рассудка, но пока воздерживается от суждений, дожидаясь, кто появится из камина Малфоя.       Всем было известно, что отношения с Драко — рискованное дело, но Гермиона, как всегда, умудрялась выходить сухой из воды в самых немыслимых ситуациях.

***

Прошлое, март 2009 года.

      — На основании одного только опыта выбрали меня…       — Это чушь, и ты это знаешь, Грейнджер. — Малфой опрокидывает в себя еще одну рюмку.       Он не морщится.       К сожалению, Гермиона уже настолько изучила его повадки, что точно знала: за этой идиотской ухмылкой обязательно последует его неторопливый, тягучий голос.       Он отнюдь не зол и определённо наслаждается огненным виски. По правде говоря, она тоже.       — Ну и ладно. — Грейнджер отпивает глоток из своего практически пустого бокала и старается придать чертам лица нейтральное выражение. — Раз уж ты, похоже, считаешь, что разбираешься во всех тонкостях лучше чем я, скажи, почему главой отдела выбрали меня, а не тебя?       — А я уж думал, ты никогда не спросишь.       Громкий стук его стакана о стойку не в состоянии отвлечь её: взгляд Гермионы все равно прилипает к этому идиотски самодовольному выражению лица.

***

Настоящее, август 2009 года.

      Ногти Гермионы, заколдованные в тон её багровому платью и удлиненные специально для этого вечера, приятно постукивают по подлокотнику кресла.       Каждый уголок этой комнаты хранит для неё воспоминание.       Сначала кожаный диван. Затем огромный стол. Потом стойка, дверь в кладовку, коридор и окна.       В комнате, лишённой личных вещей, каждый предмет послужил не по своему назначению, и даже с лихвой.       Единственным нетронутым остаётся стул, на котором она и сидит, — тот самый, что был выбран ею с особым умыслом.       Грейнджер опускает глаза на широкие доски пола из вишневого дерева и пытается прогнать нахлынувшую тоску.

***

Прошлое, февраль 2009 года.

      Несмотря на внешнюю уверенность в себе, Гермионе иногда не хватает спокойных моментов, когда рядом никого нет.       Или, по крайней мере, не хватало раньше, когда такие моменты случались.       Теперь Малфой вклинивается в каждый рабочий час.       До тридцатилетия ей остаётся менее года, и большинство женщин к этому возрасту уже обрели некую уверенность в общении с противоположным полом. Однако лишь в одном Гермиона до сих пор не превосходит остальных: в постижении любви.       Романтика — понятие почти чуждое ей, а вот секс — тема, хорошо знакомая.       Юность, проведённая с единственным партнёром, дала ей скудные знания, не выходящие за рамки узких, безопасных представлений. И лишь после неизбежного краха их отношений она осмелилась выйти за привычные понятия.       Физическая близость и чувства для большинства людей неразрывно связаны, но Гермиона никогда не была свидетелем их настоящего слияния — во всяком случае, до нынешнего момента.       Доверие — важная составляющая хороших рабочих отношений, и она почти убедила себя, что назойливое трепетание в груди было связано с такой простой причиной, как профессиональная близость. Малфой постоянно находится в поле её зрения. И, положа руку на сердце, не покидает и её мыслей.       Это ужасно, правда. Будучи Невыразимцем, Драко напрямую ей подчиняется. Занимая руководящую должность, она ни при каких обстоятельствах не должна позволять своим мыслям блуждать вокруг величины его рук или того, что они могут… делать.       — Доброе утро, Грейнджер, — Малфой ставит чашку с чаем на край её стола и опускается в кресло напротив, на котором можно было бы написать его имя — так часто он им пользуется. — Что? Не смотри на меня так. Он не отравлен.       — Почему я должна тебе верить?       Она принюхивается, улавливая нотки сладости в завитках пара.       — Как ты узнал, что я…       — Мы работаем вместе уже много лет, Грейнджер. Я очень наблюдателен. — Отпив глоток чая, он выдерживает её взгляд. — То, что у тебя теперь есть эта модная табличка, ставящая тебя выше остальных, не означает, что я тебя ненавижу. Совсем нет. Скорее даже наоборот.       Она чувствует себя немного храброй, поэтому делает глоток чая, который, скорее всего, не отравлен.       — Я слышу искренний комплимент?       Трудно не заметить розовый румянец на его бледных щеках.       — Не привыкай к этому.

***

Настоящее, август 2009 года.

      Щёки Гермионы по-прежнему сухие; она держит их такими лишь несгибаемой силой воли, но в ней уже зарождаются сомнения в запланированном деле.       Лежащие рядом с ведьмой пергаменты — чистые, она принесла их лишь для того, чтобы её присутствие выглядело чуть более правдоподобным, если кто-то ещё появится через камин вместе с Драко. Конечно, эта иллюзия не продержится долго, но она даст ей достаточно времени, чтобы уйти и изменить свои защитные чары прежде, чем он успеет даже подумать о том, чтобы пойти за ней.       Однако прямо сейчас она сомневается, захочет ли он вообще это сделать.

***

Прошлое, май 2009 года.

      — Завтра меня не будет в офисе, но я перенастроил охранные чары в своей квартире, чтобы ты смогла войти. — Несмотря на всю нарочитую невозмутимость Драко, его чувства совершенно иные. — Не забудь передать мне предложение по расширению Комнаты ума.       Гермиона даже не поднимает глаз. Лишь кивает, затаив дыхание.       Она никогда раньше не бывала в его квартире. От одной этой мысли по спине пробегает холодок.       К сожалению, с каждым месяцем её глупая влюблённость только усиливается. Влечение к Малфою было в лучшем случае неудобным, а в худшем — разрушительным. Ей нужно обуздать нахлынувшие чувства, пока она не совершила нечто, о чём потом горько пожалеет.

***

Настоящее, август 2009 года.

      Гермиона жалеет о каждой секунде последнего часа.       О том, что пришла сюда, терзается, ждёт.       Лучше бы она никогда не делала ничего из этого.

***

Прошлое, май 2009 года.

      — Тебе не обязательно было всё это делать.       — А я-то думала, что ты меня уже лучше знаешь.       Тон кажется слишком фривольным для их обычных бесед, но стены квартиры Малфоя будто шепчут Грейнджер, что, возможно, это вполне уместно.       — Я внесла поправки только на тот случай, если они решат сократить бюджет. Как видишь, я лишь перенесла источники финансирования и урезала некоторые статьи…       — Пятьдесят две. Да.       Он перелистывает страницы слишком быстро, чтобы ознакомиться с текстом, и она догадывается, что Драко уже знает его содержание.       — Бокал вина?       Ей не следует соглашаться, но слово вылетает прежде, чем она успевает взять его обратно.       Гермиона постигает: у тайн есть свой вкус, и она безошибочно различает привкус его тайного желания.

Настоящее, август 2009 года.

      Гермиона твёрдо решает, что пора уходить. Она исчерпала своё терпение. Но все равно медлит, прислонившись к каминной полке.       Раз Малфой до сих пор не дома, значит, хочет находиться где-то в другом месте. От одной этой мысли её нутро сжимается.       Она набирает пригоршню летучего пороха и окидывает взглядом тускло освещённую комнату. Озаренная лунным светом, обстановка напоминает сцену из журнала: нереальная в своей первозданности и пронизанная тишиной.

***

Прошлое, август 2009 года.

      В помещении слышатся лишь стук каблуков Гермионы и шелест подола её платья. Платья, на взгляд Грейнджер, более сложного, чем требуется, но Джинни настояла, чтобы она купила именно его несколько месяцев назад. И до сих пор у неё не было повода это платье надеть.       Золотые бусины обрамляют красную переливающуюся ткань; она заколдовала его, чтобы платье не спадало, несмотря на бретели. Драко всегда нравились её обнажённые плечи и открытая шея, и это было куда важнее, чем красивые следы, которые его губы оставляли на её коже.       Её губы накрашены в тон тёмно-красной ткани, и она также выбрала несколько небольших украшений, чтобы подчеркнуть золотые акценты.       Гермиона надеется, что дополнительные усилия, приложенные к сегодняшнему вечеру, не окажутся незамеченными. Впрочем, зная Драко, вряд ли хоть что-нибудь останется без его внимания.       Прибыть на мероприятие настолько рано, чтобы застать бар совершенно пустым, — не к добру. Но Гермиона попросту не умеет опаздывать.       В самом начале своей карьеры она поняла: пунктуальность — одна из многих мелочей, с помощью которой можно заслужить уважение тех, кто не склонен уважать ведьму за одни её заслуги. Хотя, надо признать, Грейнджер до сих пор изучает тонкости социального этикета в мире волшебников.       А опоздание на министерское мероприятие, похоже, пользуется таким же почётом, как появление на собрании раньше всех.       По крайней мере, на это намекает пустой бальный зал.       Они не обсуждали ни их эксклюзивность, ни возможность встречаться с кем-то ещё — черт возьми, они почти ни о чём не говорили в те украденные моменты, когда она вглядывалась в то, как их тела сливаются воедино, — события просто продолжали развиваться сами собой.       И это было бы неправильно.       В его ванной комнате на полке лежит фиолетовая зубная щетка, хотя он и настаивает на использовании магии. В одном из шкафов хранится коробка с чаем, который она обожает. Он говорит об удобстве, но она думает — а может, и надеется, — что подразумевает нечто иное.       Итак, Гермиона здесь. Одна. Сидит за барной стойкой и, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, наблюдает за выходящими из камина гостями и ждёт.

***

Настоящее, август 2009 года.

      Рёв камина заставляет Гермиону вздрогнуть.       Порох в её руке осыпается на пол, и она замирает, когда Драко переступает порог.       — Гермиона, я…       — Не надо, — она едва слышно шепчет, душа в себе подступающие рыдания. Он не увидит её слабости. — Ты опоздал.       Драко зажат между ней и камином. Хуже всего то, что по ковру рассыпан порох, предназначенный для активации портала и её побега.       — Я пытался тебя найти, но Падма сказала, что ты ушла рано и…       — Конечно, я ушла рано, Драко, — ей хочется, чтобы слова вылетали острыми бритвами, но они лишь тяжело оседают в воздухе, едва сорвавшись с губ. — А чего ты ждал?       — Я надеялся, что женщина, с которой я спал последние три месяца, хотя бы поприветствует меня и поздоровается с Грейс…       — О? Вот как её зовут? — По её щеке всё-таки скользит слезинка; она прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы губы не дрогнули. — Мне нужно идти.       — Нет. Ты всё неправильно поняла…       — Трудновато неправильно интерпретировать твою руку на её спине, её глупую улыбку, предназначенную тебе, слишком громкий смех и… — Ярость вспыхивает мгновенно от образа возникшего в её сознании, выжигая всё изнутри. Не проходит и секунды, как Гермиона чувствует, что что-то внутри надламывается. — Как ты мог…       Ладонь Драко нежно касается её щеки, вытирая слезу.

***

Прошлое, август 2009 года.

      Гермиона ощущает, как в ней вспыхивает гнев: от пылающих щёк до стиснутых челюстей.       Хоть она и провела немало времени, вглядываясь в камин в ожидании его прихода, она совершенно не была готова к зрелищу, которое Малфой представил: стоит перед ней, с висящей у него на руке, юной, изящной девушкой, которая ловит каждое его слово.       Гермионе следует отвернуться, заставить себя смотреть на кого-то другого в битком набитом зале, но она не может оторвать от него взгляд. Или от неё. И никто в комнате, перемещаясь вокруг, не способен её отвлечь.       Его ладонь скользит на поясницу девушки. Та вскидывает голову и с нежностью на него взирает.       Пара подходит к бару, где Гермиона допивает уже третий коктейль за последние полчаса, и она осознаёт, что совершенно не готова к пустой болтовне, которую он попытается ей навязать.       Поспешно схватив бисерную сумочку, заколдованную в тон багровому платью, Грейнджер бросается к каминам со всей скоростью, на которую способны её каблуки.       Оборачиваться назад она не смеет, поэтому лишь считает каждый свой шаг вперёд.       Раз. Два. Три…

***

Настоящее, август 2009 года.

      Раз. Два. Три…       Она считает каждый вдох в тщетной попытке унять бешено заходящееся сердце.       — Гермиона…       Она не решается взглянуть на него, снова опускает глаза на доски пола и пытается вернуть себе самообладание.       — Я больше так не могу, — шепчет она, но слова тяжело срываются с языка. — Не могу…       — Гермиона, любимая, пожалуйста, успокойся. — Он так редко произносит её имя, что услышать его дважды за короткий промежуток времени кажется подарком, выраженным простыми слогами. — Я могу всё объяснить. Я и не подозревал, что ты так расстроишься. Грейс — младшая дочь Мурали Линдона, одного из самых влиятельных спонсоров Министерства, он не смог прийти сегодня вечером, поэтому попросил меня её сопровождать.       Грейнджер анализирует правдоподобность его слов. Поверхностно они звучат убедительно, однако даже если принять их за чистую монету, сегодняшний вечер с беспощадной ясностью продемонстрировал её эмоциональную незрелость. Ей трудно совладать с этим буйством чувств, клокочущим в животе.       — Я… я не узнала её.       — И именно за это ты мне платишь, — он убирает выбившуюся из прически прядь и вглядывается в её лицо, ища то, что она, не колеблясь, отдаст, — стоит ему лишь спросить. — Моя работа — знать то, что твоему прекрасному мозгу знать необязательно.       Он не совсем неправ, но внутри у неё всё сопротивляется.       — И вот ещё одна причина, почему нам не следует…       — Посмотри на меня, — на мгновение у неё замирает сердце, — пожалуйста.       Гермиона невольно поднимает подбородок, и тут же жалеет об этом, ибо всякая тень сомнения в его словах тает под натиском отчаяния в его глазах.       Гнев в ней остывает с каждым вдохом.       Проходит ещё минута, и он снова касается большим пальцем её щеки.       Нежность его прикосновений причиняет боль во всех возможных смыслах. Гермионе, пожалуй, стоило бы извиниться, но слова ускользают, а пульс бьётся в висках так оглушительно, что здраво мыслить становится невозможно. Тем не менее, она должна попытаться.       Не смотри она на него, и, быть может, ей удалось бы заглушить слова, отчаянно рвущиеся наружу.       — Я не знала, что…       — Я не хотел…       — …такая дура. Я должна была спросить, и…       — Надо было упомянуть об этом, но тебя не было целый день…       — Мне жаль.       — Мне тоже.       Гермиона чувствует себя нелепо, стоя в его гостиной в парадном платье с благотворительного вечера. Слёзы неудержимо текут по её щекам.       Она поступила так, как всегда клялась себе не поступать: поспешила с выводами и ждала от него худшего.       — Я должна была доверять тебе, — говорит она, протягивая руку и обвивая его запястье. — Прости. Я просто… ну, ты знаешь, что я подумала. Не стоило ничего предполагать.       — Мне следовало предупредить тебя, — он обхватывает ладонями её лицо, и она прижимается к нему. — Я подумал, что будет слишком очевидно, если сразу пойду к тебе. Я собирался представить вас друг другу, когда мы придем в бар, но тебя там уже не оказалось, и… — Драко касается лбом к её лба и шепчет: — Я беспокоился о тебе, Грейнджер.       Гермиона шумно вздыхает и поднимается на цыпочки.       — Теперь я рядом.       — Мне жаль, что я…       — Хватит извинений.       Его губы говорят больше любых слов.       Лёгкость, с которой они скользят по углам и изгибам друг друга, — доведённое до автоматизма искусство. Она читает его сигналы так же легко, как он знает изгибы её тела.       Из неё вырывается стон от прикосновения его ладоней к выемке на её талии.       Запустив пальцы в его волосы и царапая ему кожу головы, она заставляет его дрожать.       Обхватив его бедро ногой и прильнув к телу, она вынуждает его двигаться.       Острая боль в животе сменяется ощущением столкновения, когда она приземляется спиной на его невероятно мягкий матрас.       Когда он впервые так аппарировал в свою квартиру, это застало её врасплох, но теперь она точно знала, чего ожидать.       Он шепчет слова обожания с каждым поцелуем в горло.       Великолепная. Идеальная. Такая хорошая.       Каждое прикосновение его губ обжигает кожу, и Гермиона предвкушает послания, что он оставит на её горле в укусах и синяках.       Кончики его пальцев давят так сильно, что она уже знает: на бедре останутся отметины, когда он отпустит её ногу. Ткань платья сползает по бедру, но ей всё равно.       Глаза закрыты, и она ничего не видит. Но даже если бы могла, вряд ли захотела.       Говорят, что потеря одного чувства обостряет остальные. Лишённая зрения, она с головой погружается в мир осязания, вкусов, запахов и звуков.       На изгибе её плеча он оставляет поцелуй — ещё одно сладкое обещание Малфоя.       На языке пляшут нотки огненного виски, смешиваясь с его неповторимым вкусом.       Воздух пропитан его одеколоном, и она жадно вдыхает его, наполняясь им.       Когда Драко шепчет её имя, снова впиваясь зубами в шею, она не может больше ждать ни минуты.       — Мне нужно…       — Знаю. — Он решительно целует её. По обнажённой коже пробегают искорки магии, и он смеётся ей в губы, когда она задыхается. — Не волнуйся, я не испортил твоё платье. Урок с первого раза усвоен.       С очередным прикосновением магии он оказывается столь же обнажённым. Даже если бы её платье обратилось в лохмотья, ей было бы всё равно, главное что это привело её к нему.       Его тёплая кожа, прижимающаяся к каждому дюйму её тела, ощущается как прикосновение к божественному.       Она сомневается, что когда-нибудь привыкнет к бешеному ритму своего пульса рядом с ним.       Ей этого и не хочется.       Идея переспать с Драко Малфоем зародилась как навязчивая мысль, которая лишь разрасталась.       Она надеялась буквально вытрясти его из себя, но каждая кроха времени, которую им удавалось урвать, только разжигала в ней ещё большее желание.       Ещё. И ещё.       И вот они снова вместе, сплетённые так тесно, что она не уверена, чьим воздухом дышат в те мимолётные мгновения между поцелуями.       Но это и не имеет значения.       Невозможно разделить воздух так же, как невозможно разорвать их сплетённые руки или отнять их губы друг от друга.       Они сплетены так тесно, что между ними нет и миллиметра, и когда он прижимает свою грудь к её, переплетая пальцы над головой, их сердца бьются как одно единое, без малейшей пустоты.       Их тела сходятся, как две половинки целого, вычерченные на одной карте.       Он входит в неё с лёгкостью интимной близости.       Гермиона откидывается на его кровати; из груди вырывается сдавленный стон. Руки высоко подняты, ноги широко расставлены — в этот миг она открыта для него во всех смыслах.       Череда проклятий скользит по её коже, и он с наслаждением в неё впивается.       Драко всегда трахается так, словно в последний раз. Он не торопится, нет, это не гонка, а скорее марафон. Каждый толчок лишает её всякой надежды на целостность, но это единственное, о чём ей не нужно думать.       Вместо этого она позволяет себе чувствовать.       У него достаточно времени, чтобы внимать её сигналам, и он знает, как довести её до грани отчаяния. Сильно щипает за сосок, преодолевая тонкую грань между удовольствием и болью, а затем осыпает чувствительную кожу поцелуями.       Тяжёлое скольжение члена внутри неё — особый наркотик. Неповторимый восторг, от которого голова идёт кругом. Проворные пальцы скользят по её телу, выписывая медленные круги вокруг клитора.       — Боги, Драко, я…       Слова сменяются дрожащим стоном, и она выгибается под ним.       Гермиона чувствует, что он что-то говорит, но шум её собственного пульса заглушает всякую надежду расслышать его слова. Дрейфуя где-то между полётом и падением, она отдаётся волнам ощущений, омывающих её до самых костей.       — Чёрт!       Каждый толчок становится сильнее, глубже, быстрее.       — Блять. Блять. Блять.       Гермиона лишь скулит, обхватив его руками и впиваясь ногтями в гладкий изгиб его спины. Ей хочется вырезать на коже Драко полумесяцы воспоминаний.       Она позволяет ему наслаждаться её податливым телом.       И он наслаждается.       Мышцы влагалища пульсируют, а его член набухает от желания. Ещё один, два, три толчка — и он с рыком изливается в неё, ударяясь лбом о её висок. Она чувствует его дыхание на мокрых от пота локонах.       В последующие мгновения в их отлаженной рутине очищающих чар и ленивых поцелуев нет и следа неловкости.       Когда он растягивается рядом с ней, она инстинктивно переворачивается на бок, чтобы оказаться к нему лицом. Слишком уставшие, чтобы говорить, они обмениваются ленивыми прикосновениями и засыпают до того, как часы на камине пробьют новый час.

***

Прошлое, июнь 2009 года.

      — Невосприимчивы к магии? — проходит несколько часов. — Правда, Грейнджер?       По виску Драко стекает бисеринка пота — результат последних часа и сорока семи минут, проведённых в тщетных попытках сорвать деревянную конструкцию с того места, где она прикрепила её к его камину.       Гермиона едва сдерживает улыбку.       — Я подумала, это будет хороший подарок на день рождения.       — Ах, вот как. — Он хмыкает и опускает палочку, сдаваясь.       — О, не будь таким ребёнком. С другой стороны, они больше не будут отвлекать тебя в офисе.       — Нет, вместо этого они сведут меня с ума в моей собственной квартире, — его взгляд полон забавы. — Тебе повезло, что ты мне нравишься, Грейнджер.       Странный трепет в её груди длится всего минуту.       — Ты не могла бы хотя бы наложить на них заглушающие чары?       — Не могу. Извини, — она изо всех сил старается выглядеть разочарованной. — Как ты сказал, похоже, на них не действует магия. Но, возможно, у меня есть кое-что ещё.       Взмахнув ресницами, она развязывает пояс и распахивает пальто, чтобы обнажить его настоящий подарок. Комплект нижнего белья глубокого изумрудно-зелёного цвета непрактичен во всех смыслах, но он выгодно оттеняет её кожу и придаёт уверенности.       — Надеюсь, этот подарок понравится тебе больше.

***

Настоящее, август 2009 года.

      — Я ухожу.       Гермиона роняет кружку на каменный пол, наблюдая, как чай растекается среди осколков.       — Прости?       — Ты меня слышала, я ухожу. — Драко с той самой самодовольной ухмылкой, которая выдаёт победителя в их сегодняшней словесной дуэли, взмахивает палочкой и убирает беспорядок. — Наконец-то я разобрался с этим проклятым устройством и вернул его. Я подаю заявление об отставке…       — Нет. Не подаёшь. — Гермиона скрещивает руки на груди и смотрит на него, игнорируя тот факт, что судя по часам на её столе это больше похоже на расставание, чем на отставку. Что, в общем-то, глупо. Они никогда не встречались. Гнев бурлит в её жилах. — Невероятно, чёрт возьми! Неужели ты думаешь, что можешь просто прийти сюда и уволиться? Ты — Невыразимец, Малфой, и…       — Малфой, значит? — Его шаги размеренны, и вот он уже стоит прямо перед ней. Вытянув руку, убирает локон за её ухо. — Прошлой ночью ты называла меня Драко.       — Мы на работе, и это ужасно непрофессионально — говорить о наших…       — Я же сказал, что ухожу.       Осознание накрывает её, и она выдыхает.       — Ты серьёзно?       — Я не могу работать на тебя, Грейнджер. — Он делает ещё один шаг к ней, и она отступает к столу, чтобы унять дрожь в руках. — Я не могу быть так близко к тебе и не желать…       Палец твёрдо проводит по линии синяка, который она замаскировала утром.       Драко отступает на шаг и прочищает горло.       — Думаю, в наших интересах будет, если я уволюсь. Не то чтобы мне не нужны были деньги, но я начинаю ненавидеть секретность, — он останавливается и выдерживает её взгляд. — Моё заявление будет у тебя на столе сегодня днём.       Гермиона потрясена и не может пошевелиться целую минуту, пока он поворачивается и направляется к двери.       — Драко, я… — она даже не знает, что сказать, когда он оглядывается. С её губ срывается вопрос, к которому мозг не был готов. — Что это значит для нас?       В мгновение ока он снова оказывается перед ней. Скользит пальцами по линии челюсти, приподнимает её подбородок.       — Я не могу быть твоей тайной, Грейнджер, — его глаза ищут на её лице что-то неизвестное, прежде чем накрыть её губы своими и мягко поцеловать. — Так что тебе принимать решение.       Потянуться к нему и поцеловать его снова — проще, чем выразить словами свои намерения. Её руки обхватывают его плечи, и он притягивает её тело к себе. Каждое его движение говорит о большем, чем когда-либо, и Гермиона надеется, что её поступки тоже говорят громче слов.       Но она знает, что Драко нужно подтверждение, поэтому отстраняется ровно настолько, чтобы прошептать:       — Больше никаких тайн.       Когда раздаётся первый удар курантов нового часа, прежде чем она успевает поцеловать его снова, он накладывает самые быстрые заглушающие чары, которые она когда-либо видела.       Он удивляет её слабым смехом.       — Одно условие.       — О?       — Эти дурацкие часы никогда, ни при каких обстоятельствах не должны покидать этот кабинет. Теперь, когда мне больше не нужно здесь находиться, думаю, ты была права: им здесь самое место.       Хотя она не слышит, как куранты отбивают час, когда снова прикасается своими губами к его, она знает, что это знаменует собой начало всего.