Красные губы

Карл, сложив руки, хмуро смотрел сквозь очки. Сидеть в прокуренном пабе с отстойным медленным джазом оказалось хуёвой идеей, надо было сразу отказать Генри, который предложил отпраздновать удачно сданный план тут. Но его друг так сверкал глазами при упоминании этого погреба, что он и сам вдохновился сюда пойти, любопытствуя, что же тут такого хорошего, на что друг лишь загадочно улыбался. Оказалось, Генри просто был ебучим фанатом выступающей сейчас певицы. Альсина Димитреску. Пару раз Карл слышал её песни по радио, но взглянуть на её выступление вживую оказалось забавнее. Грудь на выкат, краснеющая помада на губах, убранная причёска и пушистая шуба на плечах. Сучка - сразу же подумал он, стоило ему обвести её взглядом. Раньше она выступала на большой сцене, у неё были толпы воздыхателей, а сейчас она выступает в зачуханном погребе, где на неё пялятся выпившие мужланы, всё ещё помнящие её былое величие. Карл хмыкает и берёт в рот сигару, добавляя дыма в помещении. Димитреску пала после развода с мужем, который даже детей ей подарить не смог, да ещё и значительную сумму прикарманил. Опозоренная, униженная, она всё равно продолжала ласкать своим голосом микрофон. Скорее всего, это последнее, что у неё осталось, подумалось Карлу. Бедняжку Альсину жалели, но Хайзенберг уверен, виноват во всём был её сучий нрав, который бросается в глаза сразу же. Она источает эту ауру, всё её тело само за себя говорит: "я выпью тебя без остатка, такова уж моя сучья натура". Скорее всего выебала муженьку мозг, вздоха не давала, и он не стерпел: дал по съёбам, да ещё и обокрал её. Но да, красть у женщины Карл считал не мужским делом. После посиделки Генри спросил у него: — Ну? Вам понравилось, босс? И немного промолчал, Карл ответил: — Хуета какая-то. Тем не менее образ женщины в белой пушистой шуба и краснющей помадой не выходил у него из головы. Её тело на вид было таким мягким, и в тоже время эта железная осанка говорила о непоколебимой воле, о хищных повадках. Эта огромная сука присядет тебе на лицо и убьёт этими мягкими формами, этот взгляд сожрёт тебя со всем дерьмом, губы отравят поцелуем. Несомненно, Альсина страшная женщина. Джаз, который исполняет белая как мел женщина... Хуита полнейшая. Она будто делает это без души, ужасно нудно поёт. Думал Карл, закуривая сигару. Тем не менее как бы он не думал, они с Генри и ещё парой ребят идут в тот унылый погребок. — Я думал, вам не понравилось, босс, - Ехидно подначил его коллега, поправляя кепку на голове. — Портвейн там хороший, — фырчит в ответ Хайзенбер, но Генри будто бы понял, что оправдывается босс скорее перед самим собой, нежели перед подчинённым, но разумно смолчал. В этот раз выступление было абсолютно другим. Она стояла перед микрофоном в чёрном блестящем платье с глубоким декольте и вырезом сбоку почти от самого таза, распустив волосы. Такая открытая и одновременно в ней не было никакой вульгарности или пошлости, лишь изысканная аристократическая элегантность и это пленяло взгляд, душу и сердце, как бы Карл не хотел это отрицать. Сегодня она пела какую-то заводную песню, громкую и непривычно быструю, суть которой он не улавливал, он только наслаждался её рычащим громким голосом, взмахами рук. Она взглянула на него. В этом тухлом помещении было десятки других людей, но она посмотрела прямо на него, глаза в глаза, и Карл остолбенел. Будто бы в зале больше не было никого, только он один. Её глубокие серые глаза видели его насквозь, она смотрела так жалко, так хищно. Карл сам не заметил, как немного ослабил ворот рубахи: в помещении резко стало до невозможности жарко. Альсина прищурилась, её алые губы растянулись в улыбке. Суке понравилось, что на неё посмотрели с былым восхищением, она явно ощутила себя в свои золотые времена, когда лишь взглядом она покоряла сердца людей, которым даже не нравился джаз или музыка вообще. Карл сжал кулаки, схватил своё пальто со стула и умчался на улицу, кинув на стол деньги за выпивку. Его непонятно трясло, он чувствовал, как горели щёки. Из головы упрямо не уходил этот рычащий голос и хищный взгляд серых глаз... Кожа на её шеи одурманивающе пахла дорогими духами. Необычный запах, довольно свежий, немного с нотками лимона. Он смеётся, говоря ей, что она пахнет туалетным освежителем воздуха, и тут же кусает бледную шею, а он хрипло вздыхает. Карл не ошибся: она вся такая мягкая на ощупь. Её грудь было безумно приятно мять, гладить её бёдра, ляжки, целовать живот. Признаться, ему ещё никогда так не нравились фигуристые женщины, как она. Кусать её тоже безумно приятно, хотелось искусать её всю, пометить, показать, что теперь эта хищная огромная сука его с кончиков волос до педикюра на ногах. Она всё так же одурительно рычит, что-то шипит ему, но выгибается, телом прося ещё. Он целует её в красные губы и... Просыпается с каменным стояком. Вот это доброе утро блять. Карл падает обратно на подушку, закрывает руками глаза и рычит самые страшные матюки, которые он только знает. Альсина Димитреску не выходила из его головы. И с этим надо было что-то делать...