Гавани и галеоны

Совет закончился, как всегда, рановато для того, чтобы отобедать, но намного позже завтрака, после которого ее величеству королеве еще можно было, так сказать, потешить себя минуткой-другой безделья на раскиданной постели. Но утро Николай провел на большаке, стараясь не слишком-то загонять и без того взмыленного жеребца, так что в родные пенаты возвратился к полудню, тютелька в тютельку к чаю, а если пожелаешь, и к чему покрепче. От крепкого Николай, однако ж, отказался, а перехватив на пути служанку, отправил ее восвояси и наказал, чтобы обед подали в саду. Денек был что надо, последняя неделя сентября, канун Осенин, дней костров и льющегося по усам меда. На большаке было не протолкнуться, а оттого воздух стоял прямо-таки парное молоко. Что-то везли на продажу, иным торговали прямо там, только и успевали расходиться чудотворные бальзамы, красные шерстяные нити и пироги-повидлянки. А в дворцовых садах полной грудью вдохнул Николай травяную влажность зацветших, исходящих водой фонтанов, тенистую прохладу тополей, местами желтых, как масло. Что-то кончалось, подумал он, наступал на пятки день Жатвы, наливалась багряным роса, оголялись поля и сады, дымные ночи отвоевывали хрустально чистые дни. Николай углядел ее раньше, чем она его, заметил еще из сада, величественно возвышающуюся над беломраморной балюстрадой, точно стройная гальюнная фигура, точно поднятый в ночи парус. Как всегда, в синем, только драконья чешуя отливала благородным металлом с изящных запястий да серебрилась незатейливая, но искусная вышивка на платье. Платье, как Николай заметил сразу, имело определенную цель – цель продуманную и конкретную и, стало быть, такую же конкретную ставящую перед собой задачу. По достоинству он сумел оценить его, оказавшись рядом, в шаге на два пальца, легко и нежно коснувшись рукой вьющихся, будто каракуль, волос. Волос цвета ночи, цвета бури, и как буря опустившихся на плечи. Желание нахлынуло, тело отозвалось. А на ветру затрепыхалась петляющая меж кудрей жемчужная нить, нить с далеких островов, из голубых морских зерен, прекрасных глазков жемчужниц, каких не сыскать больше нигде во всех четырех сторонах света. Зоя обернулась. Что-то кончается, снова подумал он, глядя на ровные, подчеркнутые угольком брови, глядя в синие глаза. А что-то начинается. Платье было тончайшее, волнующееся при каждом движении воздуха, обтекающее тело нимфы, тело русалки, как вода, и как вода стекшее с плеч и мягко улегшееся у стоп. Под платьем Зоя не носила ни корсета, ни сорочки, ни даже тонких, как лебединое перышко, кружев, удерживаемых тонюсенькими тесемочками. Зато кружево другое, сплетенное матерью-природой, чернело меж бедер. Рука опустилась, нашла цель еще более продуманную и конкретную, но рука другая оттолкнула его. – Ты не слишком торопился, – сказала Зоя холодно и прошествовала обратно в зал Совета, к круглому столу, устланному географической картой с расставленными на ней фигурками керчийских торговых галеонов, транспортных хольков и коггов, доставляющих в Равку кожи, земенских шкунеров, нагруженных маслами и специями. – Ты не слишком торопился, – повторила Зоя, касаясь жадеитового флажка мелкого суденышка. – Мог меня здесь и не застать. – Собираешься куда? Не советую. Сезон гроз, понимаешь ли. Сразу после Осенин, помяни мое слово, большак размоет, повозки все до единой станут вязнуть в глине, так что до ближайшего именьица ее величеству придется пробыть в дороге суток, скажем, с трое, никак не меньше, а потом все заново. Доберешься туда, куда добраться вознамерилась, меньшее к ноябрю, а того и гляди позже. Ну, Зоя, все еще рвешься в путь? Тогда поцелуй меня, и я уйду. – Если поцелую – не уйдешь. – И правда, не уйду. Так куда собралась, позволь спросить? – Спросить позволю, но отвечать не стану. Ишь какой – все тебе расскажи. Зоя снова отвернулась, щелкнула пальцем по суденышку с жадеитовым флагом и красными парусами, так что тот завалился на бок, пал героем, сраженным молнией. Шуханская джонка, разглядел, наконец, Николай. Чудный кораблик, Николаю всегда нравился. – Так что слышно насчет участия Эймз Чина в создании компаний по заморской торговле? – Море свободно и открыто. Свободна и торговля. А теперь, если не возражаешь, вместо древнего закона экономики я предпочел бы обсудить закон другой, если тебе угодно, куда более древний, – он приблизился, обнял Зою со спины, поцеловал в шею. – Закон сотворения мира. Закон запретного наслажденья и нечистого вожделенья. Обстановка, вижу, располагает. В конце концов, неспроста оказалось на полу террасы твое дивное платьице, Зоя. Неспроста. Ведь ты сама потянула за тесемочку. – Молчи, – она обернулась, прильнула к нему, куснула в плечо, повторила. – Молчи. – Еще одно слово. Стало быть, авансом, – полегло второе суденышко, а следом – третье, четвертое. Зоя очутилась на столе. Всколыхнулись воды Пятой гавани, задрожали невидимые порты на карте. – Я люблю тебя. – Это три слова, – она позволила поцеловать себя, позволила руке вернуться к конкретной продуманной цели. Ахнула, охнула, смахнула со стола керчийский торговый галеон. – Знаю, – снова ахнула, на этот раз громче. – Знаю. Я тоже люблю тебя. Только не останавливайся. Он не останавливался. И потом тоже, когда ноги она держала на его плечах и когда ритмично подпрыгивали груди с карминными сосками. Снова падали корабли – транспортные хольки и когги, шкунеры с маслами и специями, – снова дрожала карта. Снова они искали друг друга и находили. Авторитет надменный и гордый рухнул, как карточная колода, от того, как Зоя вскрикнула, и еще раз, когда рывок загорелых бедер сотряс стол, и гавань, и дугообразные паруса на величественном галеоне, сотряс так, что, казалось, задрожала сама зала. Потом все стихло. Тишина была приятной, неспешной, но обстоятельной, какая бывает, когда разлилось плодотворное тепло, когда что-то кончилось, а что-то началось. Расставаться они не спешили. – Николай? – позвала Зоя через минуту, садясь на столе и подправляя ему ворот рубахи. Она улыбнулась, и улыбка ее была полна удовольствия. И нежности. И, может быть, самую малость – восхищения. Да, самую малость, но все-таки было оно, восхищение. – М-м-м? – Я скучала по тебе, глупышка. – Знаю, – отозвался Николай, обнимая ее. – Я тоже.