то, что останется

за окном ужасно темно, настолько, что можно сказать спасибо местному управлению, которое отказалось включать фонари по ночам просто из принципа: попытка уменьшить пьянки во дворах. никто не сомневался, что попытка будет тщетной — люди разных категорий все равно собираются в местах, где есть скамейки и закатывают ночные концерты. в комнате темно не меньше. будь тут трезвые люди — возможно горела хотя бы лампа, стоящая рядом с диваном. но из присутствующих здесь только два пьяных парня. если не учитывать произошедшее буквально пять минут назад, можно было бы сказать, что эти двое просто вернулись из клуба и готовятся ко сну. в воздухе витает запах клубники, но никто не ел ни пирожных, ни ягод. один из парней сидит прямо на полу и докуривает уже вторую сигарету, а второй неподвижно лежит на диване, совершенно обнаженный. оба молчат, ведь понимают, что количество подобных вечеров затянулось уже просто до невозможности. — я тебя не люблю, — слетает с губ черноволосого парня. он лежит, смотря в потолок, и даже не поворачивается ко второму, когда говорит (шепчет, скорее),— когда ты это поймёшь? — уже громче, уже со слезами на глазах. Юра пил. много пил, насколько позволяет вспомнить тяжёлая голова. у Юры вся шея в засосах, а поясница начинает глухо звенеть, когда он шевелится. ему плохо как физически, так и морально. хочется курить, пить ещё больше, чтобы просто забыться. — не говори так,— Екатеринбург отвечает спокойно, затушив сигарету о стоящую рядом пепельницу. Уралов выпил не меньше друга, поэтому голова у него тоже раскалывается. он хотел бы сейчас уснуть с Юрой в обнимку, наболтать нежностей утром, приготовить завтрак. но Татищев никогда не позволял ему спать рядом, оставаться на ночь, а уж тем более — готовить завтраки. Юра вообще на утро звонил ему и слал куда подальше, обещая самому себе больше никогда не пить вместе с Костей. но, как говорится, на одни и те же грабли каждый раз наступать — судя по его действиям — он любит. — я тебя ненавижу, — сквозь зубы, сквозь слезы. подступающая истерика мешает, становясь в горле комом. — я тебя люблю. — вали отсюда, — Юра отворачивается к стене, наконец, позволяя слезам выйти наружу потоками солёных рек. сзади слышится недолгое копошение, означающее то, что Уралов начал собираться. — спокойной ночи, Юр, — тихо говорит Костя, понимая, что ответа привычно не будет. он и так очень сильно облажался, ответив однажды на приставания Юры в одном из клубов, когда они что-то отмечали. парень прикрывает входную дверь, поджимая губы. тяжёлый удар приходится на грязную стену подъезда. Костя не кричит, не плачет, он просто смотрит на разбитые теперь костяшки, на которых выступает алая кровь. на стене — ужасно грязной, когда-то белой — остаётся трещина и небольшой кровавый подтёк, который скорее всего не вызовет вопроса у уборщицы (если она вообще тут есть), потому что в этом подъезде и не такое можно найти. Костя не врал, что любит Юру. Юра наврал, что ненавидит Костю.