das Wiederherstellung

[В ТЕЧЕНИЕ СЛЕДУЮЩЕЙ НЕДЕЛИ]        Врачи, завтраки, разминки – всë стало историей, эпохой, бывшей в ста годах от него позади и в стольких же впереди. Уже который день самочувствие его было отличным, несмотря на никакущую спину, прерывчатый сон и разболевшийся от аппетита живот. В груди на замену тугим путам пришло что-то живое и зелёное. Или синее? Оно странно трепетало, когда за дверью слышались шаги, и так же необыкновенно трещало, когда они удалялись. Курт отлучался по нескольку раз на дню, и единожды, под вечер, надолго – возвращался он, насквозь пропитанный какой-то химией. Это вещество быстро вызывало привыкание, хоть и было до одури вонючим.        Свободными руками и ногами было особо нечего делать, если не ронять на пол карты, тщетно пытаясь возвести хотя бы вигвам на животе, и не тыкать проходящего Хэнка в ноги. Он ощущал гаденькое удовлетворение не столько от того, что бесит его, сколько от того, что без того хромые манеры домирают. На том приедающиеся мелочи не закончились. Почти всегда за «добрым утром» или «приветом» от Курта его ждал вопрос, не заходил ли кто. У Уоррена список гостей не то, чтобы длинный, но прикидывать кто и почему должен был его навестить было любопытно.        Иногда волей Уоррен просыпался к утреннему появлению: влекла не только мысль о завтраке. Очень интересная вещь не давала покоя – сейчас лето. И он всë равно приходил раньше Хэнка.        Солнце не стало светить ярче, птиц не стало лучше слышно. Но Уоррен был окрылен, словно это была прелюдия к долгожданному празднику. Может, потому что он прежде обращал на это меньше положенного внимания, а может, потому что небо залегло над тучами, орошающими землю. Гремело. Хвост забавно дергался, когда раздавались грохоты – а по лицу и не скажешь, что боялся. Самаритянин согласился открыть окно, только когда ливень стихнет. Ангел не расстроился – он знал, кого просил об услуге. Тем более, запах сырой травы тоже приятен.        Курт наблюдал за каплями, ползущими по окну. Кожа отдавала серым, узоры прятали всю еë кроме ушей и ямок под глазами. Было что-то новое в том, чтобы рассматривать демона как раньше безмятежного. Грусть его совсем не красила. Как будто другой человек. Быть может, глаза смотрящие стали другими?        И как только кто-то мог подумать, что этот парень небезобиден, чудовищен?        — Я любил пр-рыгать по лужам. Помню, как поддавался бр-р-рату, чтоб он игр-рал со мной.        — С такими чу́дными ножками грех – не прыгать, — могло показаться, что Уоррен дразнился, — У тебя, наверное, теперь нечеловеческий иммунитет.        — Если бы.        — Кстати, о здоровье. У меня намечается линька. Обычно мне на неделю становится хуже.        Вагнер ответил ничем, отойдя разобраться с посудой. От ловкого взгляда не утаилась меланхолия, с которой тот двигался, с которой тот вздрогнул. Ему доставляло думать, что его печали проистекали снаружи – это в некотором смысле значило, что всë хорошее, исторгается здесь. Ни ложки, ни тарелки не выскользнули из трехпалых лапищ, не предав беспокойству видимости. Уортингтону не терпелось всë разнюхать.        — Без Хейзер стало мрачновато, не находишь?        — Да... Так и есть.        — Нет вестей от высших инстанций?        — О чем?        — О новой Хейзер, конечно же.        — Всë тихо пока что. Пр-ридется тер-р-рпеть стар-рого Кур-р-рта.        Что-то пронзительно зазвенело под ним. Курт поспешил поднять потеряшку, будто секундное промедление заставило еë б растаять. Лицо его оказалось в такой близи, что можно было разглядеть невзрачный пушок на подбородке.        — Дай его мне. Хочу посмотреть рисунки. Вдруг это... как их там... письмена Гавриила?        Змей поднялся медленно, словно кролик. Лапы были пусты – что-то серебристое мелькнуло мелькнуло в хвосте и скрылось за черной футболкой.        — Это точно не его послания, — улыбка, по которой не скучал только слепой, не сбила его с толку. Но попытка засчитана.        — Порежешься, если будешь их так держать.        — Я аккур-р-ратно.        Ангел вытянул шею, чтоб увидеть, как тот отпустит злосчастное лезвие на тумбу. Демон медлил, кусая щëки.        — Это часть позвоночника, не так ли? Будет больно. И грустно, — на самом деле эта игра его веселила.        — Тебе будет гр-р-рустно?        "Одной расстроенной медсестрой дело б не закончилось," - сказал он про себя.        — Возможно.        Змей хитро сщурился, закладывая перо в ящик. Стоило только подумать дотянуться до ручки, как он отвернул тумбочку.        — Я не люблю секреты, о которых не знаю.        — Иногда не знать – это пр-р-ривилегия.        Он сравнил его с обезьяной. Курт не был похож на человека, что закроет глаза и уши, лишь бы мрак обошёл его мимо. Но решится ли он когда-нибудь сказать это? И будет ли Уоррен тем, кто услышит его правду?        — Ты ведь больше не делаешь этого?        — Ох... Мне это больше ни к чему...        Лицо посветлело.        — Дай угадаю. Травка? Девушка? Нет, из-за девчонок наоборот всë катится в бездну... Какая-то особая техника медитации?        Поморщился. Неженка.        — Я стал ходить кое-куда. Здесь неподалёку есть пр-рекр-расное место. Там спокойно. Так уютно... Самое удивительное, что меня не гонят оттуда. Я чувствую, что там я сильнее; что там слышно меня, понимаешь? А какая там музыка...        Он наклонил голову, словно пряча мимолетное вдохновение в снисходительном полувздохе-полусмешке. Уоррен находил в его скромности что-то элегическое, что-то прямо-таки девчачье.        — Ангелы поют, да?        — Да... — негромко подхватил демон, очарованно поглядывая на него.        — Так значит ты по госпелу.        — Да? Я точно не знаю, что это были за песни.        — Скорее всего это был госпел. Хорошо, если «черный» – он самый крутой.        — Тебе нр-р-равится?        — Не прям мой жанр, но парочку имëн я знаю. Сэм Кук, Сёстры Кларк, хотя они... Не важно, они тоже ничего. Малахия Джексон...        — А Майкл Джексон поëт госпел?        — Эм-Джей? Нет, кажется. Может, когда был мелким пел. Сейчас он – это самый попсовый поп, — он спохватился, что и каким тоном говорит тогда, когда Курт уже недовольно выпрямился, — Но попса тоже бывает... нормальной?        — Что значит «нор-р-рмальная»?        — М-м... Некоммерчески направленная? — он надеялся, что Змей не знает этого слова, хотя и понимал, что ручаться его незнанием скверно.        — И много ты такой музыки знаешь?        — Представь себе! Металлика, Айрон Мейден, Саватаж, — он чуть было не сказал «Саббат» и покраснел. Хотя и с Метлами мальчик привирал, — Да большая часть металлистов такие! У них настоящие идеи! Вот у них смысл, а не деньги!        — И какой же у них смысл? Кр-р-ровь, вещества и...!        — Ну? Ну?        — И блуд! — вымученная физиономия расцвела сиренью.        — И блуд, конечно! А не напомнишь, что там у «Билли Джин»?        — У «Билли Джин» всë замечательно! Пр-росто спятила одна фанатка, ничего такого!        — Билли Джин ебалась между прочим.        Прежде чем почти синхронно зашевелить руками (он сложил их на груди, а Курт – в кулаки), Уоррен успел подумать, что ляпнул последнее нечаянно. И так они насупленно проглотили тишину.        — Я лазал по деревьям, когда был маленьким, — слегка отчаянно признался Ангел,        — Мне нравилось ощущение высоты... Иногда я делал это, чтобы побесить нянек.        — Сер-рьезно?        — Абсолютно, — он услышал смешок. Он услышал что? — Извини, мне показалось?        — Nine, — а улыбку тот прятал, — Пр-р-росто... это немного смешно, не находишь?        — От лягушки слышу.

***

       Вопреки тому, что Курт скрывал нечто, Уоррен охотно вспоминал каждую минуту проведённую с ним, будучи один. Это мог быть очередной дурак (они вели счёт, в котором шли нога в ногу) или несуразная попытка в бридж; это могла быть беседа о Питере или полусонная, скукотворная тишина; это могло быть омовение задницы или втирание мазей. Хэнк и сбежавшая медсестра почему-то не трогали так же, как он. И ведь это только шесть пальцев!        Иногда ангел размышлял над этим престранным пристрастием, в другие разы засыпал быстро и сожалел только под утро – демоны с того раза ему не виделись.        Порой ему казалось, что отныне всегда по полдня они будут принадлежать друг другу. Уоррен был очень доволен заполучить совестливого и смешного компаньона, а о прочем – например, какого друга подцепил его друг, – нужды думать как-то не было. До сих пор.        — Ты хотел бы попр-р-робовать собор-р-рование?        — Это горячее или суп?        — Это не связано... Ай, ладно, забудь.        Он перестал заморачиваться. В небрежности сквозило что-то смутно знакомое, что в былое время Уорреном находилось в самых близких. Без этого они бы не становились важны для него. И пальцы онемели от холода. Мало ли, мимолетная слабость. С кем не бывает.        — Ты рассказываешь священнику обо мне?        — Только хор-р-рошее.        — Неужели? — он вдруг почему-то вспомнил, что хорошее или никакое нужно говорить о покойниках, — И он верит?        Курт беззлобно усмехнулся, но то его не разрядило.        — Не похоже. Это не звучит, как фантастика... Иногда я сам вер-рю, что говор-р-рю.        Почему-то именно эта глупость разбудила в нëм улыбку.        — Я слабо представляю, что это такое. Нечасто бываю в подобных... заведениях. Честное слово, из всех процедур я знаю крещение и мессу.        — А бр-р-рак?        — Бр-р-р. Даже не начинай.        — А я бы хотел.        — Хотел бы что?        — Хотел бы когда-нибудь... С кем угодно, — голосом приглушенным сказал он.        Уортингтон расхохотался так, что щеки зарделись. Заливистый, красивый смех отскакивал от стен. Он мог чувствовать, как воздух щекочет глотку, как сжимается диафрагма. Какой-то там чертенок не умалял радости возникшей мысли.        — Это так по-бостонки, знаешь, — смахивая с глаз влагу, сказал юноша.        Как было жаль упускать такую шутку! И ведь он, дурачок его, сидел, не шелохнувшись, – ничего не поняв! Язык зачесался объяснить, что в Бостонском браке никому никто не вставляет, и подпортить уморительную остроту; но зуд этот стих так же быстро, как и родился.        Он не двигался, и хвост его тоже. Как водой окатили. Полый взгляд уперся в дурацкий, непримечательный кусок стены. Ничьë дыхание не разбавляло тишину. У одного паренька из Эссекса было такое же выражение лица, когда тот нашëл свои печенюшки в урне. Он делился только с девочками (и даже для Уоррена не сделал исключения), и потому все мальчишки думали, что это что-то особенное. Наверняка он сам верил, в них что-то было – и потому разубедился сокрушительно.        Проняло, очевидно. Он даже не притворялся, что было иначе.        — Я-я совсем не имел ввиду, что твоë желание забавно или невозможно – это возможно, просто...        Курт не торопился его прерывать, в чëм Уоррен, отродясь не запинавшийся, нуждался отчаянно. Благо, собственное сердце отвечало ему – кардио затряслось, завизжало, как припадочное.        — Просто мне показалось, что всё такое не для тебя? Ты не выглядишь заинтересованным, говоря о девчонках, и не сказать, что мы часто говорим о чём-то подобном, и это... Это нормально – быть щепетильным вопросах ебли... — ему как никогда раньше захотелось провалиться до самого Китая или сгореть – глядишь и то было б легче, — Бля, что я несу...        Ах, если б закрытые руками глаза могли ему помочь! Змей хотел и должен был уйти, как любой нормальный. При этой мысли внутренности стыли. Уоррен был готов умолять небеса, чтоб Курт в последний раз побыл собой и не оставлял его.        — Irgenwie kommt es mir so vor, als ob du nicht immer so warst.        Он хмыкнул нервно, против воли заметно нервно. Ксавьер ему точно не родственник?        — Я правда не хотел обидеть...        — Не извиняйся, не нужно.        — Мне... — что-то шептало на ухо «жаль», но это было правдой лишь отчасти, — завидно?        Переломить себя было сложно. Но можно. Особенно, когда он снова посмотрел на него, и Уоррен увидел золото. Плавленное золото. Неприличная роскошь. Слова давались медленно, будто остерегаясь лишних ушей.        — Мне нравилось думать, что однажды рядом со мной кто-то будет. И я правда думал, что... — Уоррен не хотел возвращаться в дебри мыслей о недобывшей-передевушкой и хаотично соображал, как соскочить, —... Что будет, как у моих родителей.        "Между молотом и наковальней," - подумалось ему угрюмо.        — Я ещë не простил им крылья, но, если не брать это в расчёт... Они нормальные? Даже по меркам эксцентричных богачей самое скандальное в их браке – это я.        Ухмылочка ему мерещится?        — Если б он крышевал что-то безумное или она бы прятала в чулане скоп любовников, я бы заметил. Они были, как неразлучники.        Уоррен заткнулся и молчал до тех пор, пока не почувствовал, что голос не задрожит.        — Он любил хвастаться, что мама скольких гольфистов отшила ради него. Дед настаивал на помолвке с Эбигейл Рокфеллер, а он... Я понял, как мне повезло, когда начал учиться. У кого-то предки спали в разных комнатах, у кого-то дрались. Это ещë без сплетен. Один выродок после того, как мамаша чуть не отъехала к праотцам, терпел ещë трех мачех.        Он не собирался выкладывать совсем уж всё и клял те неведомые силы, что заставили его. Что мешало сочинить бред про бабку, которую он не застал? Или про Хэмерона Коджа, в конце концов? Уоррен чувствовал себя едва ли не полностью голым – оставшимися секретами удалось бы укрыть причинное место. И хотя Курт не был тем, кто склюëт уязвимого, ему было непривычно.        — А деда пр-равда звали...?        — О, да, — на счастливом выдохе произнес ангел, — Он не любит, когда мы зовëм его Старшим. Поэтому я называю его Первой Мировой.        — Тогда ты, получается, Ядер-рный?        — Хах! Так и есть!        По нему будто асфальтоукладчик проехался. Но он улыбался. Демон улыбался. И как будто даже не так стыдно побыть слабым ради этого.        — Так... Что там за соборование?        — Священник пр-р-риходит мазать тебя маслом и молиться за здоровье.        — Что за масло?        — Das Salböl.        — Конкретнее.        — Das Olivenol.        — И сколько здесь берут за карпаччо из человека?        — Это важно? Главное, чтоб помогло.        — Твоей веры для этого уже недостаточно?        Если б у Курта хватило злости ответить, что вера не спасает ни его, ни его от него! Уоррен должен был начать шевелиться. Он понимал, это нечестно. Из-за того, что демон позволял ему, он чувствовал себя самым безбожным говнюком на свете! Он и был им – правда, не лучшим. "Но я не могу просрать ещë одного хорошего человека!" - неумолимо твердил юноша.        Разве было сложно дружить? Просто дружить. Оставить слишком злые шутки и откровения до момента, пока точки соприкосновения не обрастут толстенным панцирем. Что-то нашептывало Уоррену из недр души – будь это любой другой, его бы колыхало значительно меньше, если, конечно, тронуло бы вообще. Казалось, при всей выкрученной до предела несуразности Вагнер заслуживал лучшего обращения с собой. И почему он не мог дать ему большего, Уоррен не знал. Где его фамильное очарование? Неужели оно осталось в безликой Берлинской помойке? Это всего лишь часть его – шипастая, пахучая, гадливая; смазанный фрагмент неплохой фотографии. Быть может, это было даже меньшее – период, который нужно было просто перетерпеть. И ему, и Курту, и всем остальным.        Уоррен не оставлял мысли, что мог не делать ему больнее и при том нравиться.        — Заказчик сам выбир-рает оплату.        — Между кормёжкой нищих и высадкой деревьев выбирай второе. Деревья хотя бы не воняют.        — Я могу заплатить. Ну в смысле, пожер-р-ртвовать.        — Погоди, у тебя есть... Так мы могли играть в покер всë это время?        — Не могли. У тебя ведь не было денег.

***

       Из окон падал восходно розовый свет, отчего стены, казалось, покрывались пунцом или кровью. Настроение не склоняло его к жестокости, поэтому даже в кружащихся в воздухе пылинках ему мерещился какой-то амурный трепет: они были то золотистыми, как искры, то сапфировыми, словно бабочки. Машины работали неестественно тихо. Может, лазарет ожидал бури? Тело Уоррена явно готовилось к долгожданной, очень волнующей встрече – лёгкая судорога обуяла мышцы, будто он не спал и не уставал вечность.        Заслышав отваливающиеся перья, он предвкушающе улыбнулся. При том приятная пустота в голове заполонилась роем бесформенных сомнений. А чего бояться? Частички себя?        Рукой, что пыталась дотянуться до выпавшей железки, владел не он – конечность в миг приобрела голубой оттенок. Ни боли, ни онемения Ангел не ощутил. Когда он поднял еë, увидел, как краска сходит от сгиба локтя до пальцев. Чуднó. Ещë пара попыток не увенчалась успехом. А для чего спонадобилось перо, он уже не вспоминал. Им движила сила, что побивала током каждый нерв. И в теории, это не должно было нравится.        Он чувствовал себя пьянно возбужденным и ждал, когда его обнаружит Кое-кто. Когда Кое-кто поймает его за предосудительным дыханием в упоре лёжа на спине. Быть может, под полом прятался Кто-то настолько же могущественный, как Некто сверху: Курт возник на месте, выплыл из ниоткуда. Призраки не могут быть такими чëткими, только эльфы. Чистые, благонамеренные, прекрасные создания. Он просто засмотрелся и не услышал двери.        Уоррен догадался, что происходит, когда на собственное лицо напал смертельный ужас. Доселе ровные, аккуратные черты гостя размылись, но в нем читался ответный страх.        — И долго ты собирался молчать об этом?        — О чем?        — Не дури меня!        Стены сотрясались, как бумажные. Курт сжался. Глаза его стали как два яблока. Язык Уоррена жил в отрыве от ума, и чем сильнее он кошмарил беса, тем больше ангел раздражался:        — Ты просто ждал, когда станет поздно, не так ли?        — Как... Как бы я мог? Не говор-ри так... Пр-р-росто это было б лишним, понимаешь? Ты бы начал волноваться...        — А кто бы, блять, не волновался на моëм месте?!        — Пр-р-рости! Пр-р-рости! Пр-р-рости меня! Мы думали, что лекар-р-рство найдется!        — Стоило подумать, что будет в худшем случае! Это всë из-за тебя, идиот!        В нем проснулась хватка. На волоске от правды! И ведь трюк стар, как мир! Змей беспорядочно замотал головой, издавая всхлипы и полуслова. Уоррен не ощутил ничего странного, даже когда голова у собеседника стала ворошащимся черным пятном. Он почти получил желаемое! Мало ли скольких перегибов это стоило?        — Подними.        И он послушался. Плоское жало в ладони было легче воздуха. Уоррен не увидел ничего из того, что не смог вспомнить – перо, как перо; разве что слишком прямое. В отражении мимолетно проскользила тройка жгуче желтых глаз и раздвоенный змеиный язык. Подняв озадаченный взгляд, он увидел пред собой помесь демона своего и давнившего.        Не-Курта выдавали зенки – горящие и красные, как паприка; в остальном же это был его Змей, опрятный, скромный, чудесный недотёпа в привычной одежде и позе. Эдакая бушующая фантазия в хорошо знакомом фантике.        Напряжение, что кипятило кровь, устремилось извне – к нему, к другому человеку. При мысли, что Не-Курт запрыгнет на него и начнëт душить, как тогда, Уортингтона охватило волнение. Томительное. Сворачивающее нервы. Подступил жар – явный симптом бесстрашия. Или лихорадки. Наверное, в этом было что-то аномальное, сверхнормальное. Уоррен никогда не замечал за собой склонности к асфиксии, и даже слегка побаивался подобных игрищ. Этого определённо не было тем, что его подстёгивало.       Но ему не хотелось просыпаться. Если отмести неприятную деталь, когда Не-Курт усадится на нём, будет ли горячее? В багровой от угла до угла комнате его румянца было не заметить. Остальное – блажь, это было важно. Он не даст понять, что боится и чего желает. В ином случае он не получит это.        Воспаленное воображение – последнее чего он боялся и в худшие времена, но почему-то образ опущенных по его бокам коленок был не тем рубежом, где Уортингтон говорил себе «нет».        Это всего лишь мутные игры подсознания, и в его праве было толковать это не так, как хотелось бы.        Изощряться и придумывать, насколько Не-Курт мог быть пропащим внутри, несильно подогревало. Это даже близко не стояло в одном ряду с тем, чтобы дразнить Курта, его Курта, за то же самое. Закрыв глаза, Уоррен почти мог увидеть их со стороны. Взор падал на себя. Он бы улыбался. Но чему? Покорению? Бессилию? Удушью? Уортингтон не мог перестать об этом думать. Какого было бы почувствовать себя хоть на миг слабее обычного? Снова довериться кому-то? Вдруг больно не будет?        Может быть, стоило задуматься над тем, чтобы опустить колени первым? Ведь это почти Курт, если не считать, что Уортингтон мог вылепить из него кого угодно кроме него. Ведь это почти тот, кому стоит вверять. Ведь эта улыбка не была ненастоящей. Предназначалась кому-то особенному.        В реальности, фантасмагорической конечно, ждать от беса хоть какого-то движения оказалось мучительно. Стоило протянуть руку и задеть зыбкие пальцы, как омут развергся прямо под его койкой, и в глухой кромешной бездне всë померкло.        Из окон валился свет. В груди было так мало воздуха, что могло показаться, будто он только что упал. От трепыханий крылья заскрежетали. Когда что-то со звоном рухнуло на плитку, мальчик похолодел от ужаса.        Уоррен оглядел и прощупал, где мог дотянуться, руки, ноги, пах – всë на месте. Вроде даже не голубое, хотя за мошонку он ручаться не мог: стоило начать закатывать больничную рубашку, как дверь скрипуче задвигалась.        Он улыбался. Он нес завтрак. У него были жëлтые глаза. Такие милые. Уортингтон ощутил прилив не вполне ясного стыда. Дело явно не было во влажном кошмаре. Исключено. "Я ведь не пидор," - запоздало подумал мальчик.        — Как самочувствие? — убирая перо, поинтересовался Змей.        Наготове ничего не было. Губы пересохли, язык прилип к нëбу, и в легкие как будто камней понабросали. В голове ни одной мысли в свою пользу. Казалось бы, он первый, кто должен был осведомлен о собственном здоровье и тем более о здоровье своей мутации. Но Уоррен подумал, какой сумрак наведëт на Курта блеф... И прокашлялся:        — Почему не «Доброе утро»?        — Я думал, ты спр-росишь, почему оно всегда добр-р-рое.        И словно немного отпустило, словно дырища внутри него подзатянулась и не морозила как раньше. Подавая умывальные приборы, Курт прозвучал уверенно:        — Добр-рое утр-ро, Уор-р-рен.        Может, из-за промелькнувших клыков; может, из-за того, что тонкий запах какого-то особого мыла ещë не затмился серой; может, у него сегодня Венера в Раке; ясно было одно – что-то опять вспыхнуло.        — Доброе утро, Курт. Я ощущаю себя на десять.        В радость, выросшую на глазах, закралось сомнение.        — Из ста, — подумав, добавил он. У него вдруг тоже уголки рта потянулись к верху.        — Никто не пр-риходил?        — Ты пришёл. Достаточно.        Уже за трапезой он обратил внимание на часы. Оказалось, еда была ближе к обеду, чем к завтраку. Уоррену хватило ума догадаться, что он был занят личными делами, и воспитания не предлагать есть вместе в больничном крыле. Иногда им стоило отдыхать друг от друга.        — А у меня хор-р-рошие новости, — он просиял, хвост закольцевался. Курт как будто только и ждал возможности завести об этом разговор.        Уоррен глядел вопрошающе. "Неужели Рейвен лишили родительских прав?" - подумал он.        — Они велели не говор-рить ничего, пока они не договор-р-ряться, но... Мы нашли Магнето.        — Нет, — оторопел Ангел.        — Да! — закивал Змей, — Я думаю, завтр-р-ра до полудня он будет здесь!        К искренности было не придраться. Но что-то всë равно удерживало Уортингтона, от того чтобы заразиться ликованием.        — И что он собирается делать?        — Р-р-расщепить металл и очистить кр-р-рылья! Хэнк сделал снимки пер-рьев: под металлом остались стар-рые стер-р-ржни. Возможно, если они не сильно сдавились, их можно спасти!        Они. Уоррена унесли воспоминания. Его, из его плоти и крови, белые и пушистые крылья. Их не пачкали ни дурацкие волосы бывшей, ни кровь безымянной груши для битья и ни грязь, которой покрывали пороки в его доме. Он на миг ощутил себя на четыре года младше, когда единственной заботой было утереть нос самому классному парню из их звена, когда самым худшим, что он натворил, была испорченная реликвия бывшего друга – робот с мигающей головой. Самый красочный и живой уголок в его памяти. Не от того ли, что было с ним после, они казались ещë ярче и счастливее?        — С чего ты взял, что он придёт? — его голос сквозил грустью.        — Когда мы нашли сестр-ру Питер-р-ра, мы нашли и его! Он дал слово, что пер-реговор-рит с Пр-рофессор-р-ром!        — И никто из «них» не против?        — Ты, видно, плохо спал, — ох, как он заблуждался! — Конечно, она была против, себе дор-роже ждать от неë что-то толковое. Но какая сейчас р-р-разница? Уоррен, ты вот-вот встанешь на ноги!        Может, он был прав и Уоррен досматривал очередной сумбурный сон? Но где же привычная фантастика, летающие свиньи или вроде того? Ангел представил себя не плашмя. Заживающие обрубки и пара ярл на лице, конечно, не дадут помечтать о прежнем себе. Это было ясно, как день. Таким, как раньше, он уже не будет. Но он будет сидеть. Лежать на животе. Стоять. Ходить. О большем он пока боялся мечтать, но где-то глубоко-глубоко внутри уже говорил заветное слово на «л».        — Как... Ты это сделал?        — Я всего лишь попр-росил вежливо, — смущение легко в нëм различалось, — Ну, и в нужный момент сказал, чей я сын.        Выражение лица у Уоррена не изменилось ничуть, а на кончиках пальцев пронзительно пробежал ток. В глазах плескалось сильное чувство, направленное в сторону Курта. Вместо благодарений ангел изверг чертыхание. У него стремительно заканчивались причины не верить ему, не верить в него.        Истории про Лорну Дейн, которая спровоцировала Магнито себя обнаружить, про ночные вылазки и поиску дома Циклопа хотя и были длинными, не утолили скребущегося, зловещего предчувствия. Они вогнали мальчика даже в бóльшее отторжение – всë услышанное казалось сказкой. Песочные кирпичи, которыми возводилась стена от туманного будущего. В дрожь его бросала пламенность, с коей Змей подавал ему их; она была противно неисчерпаемой и донельзя соблазнительной. Не наступило и пяти, как у него осыпалась ещë дюжина перьев – Курт едва успевал подбирать и прятать их. Уоррен до последнего надеялся, что его штормит понапрасну, что переговоры сорвутся, что где-то упадёт метеорит и перетянет на себя водоворот событий.        Сердце ушло в пятки, когда на пороге появились Хэнк и Ксавьер. Если б он отважился проглотить хоть ложку принесëнного Зверем супа, его бы стошнило. Демон держал голову поднятой весь разговор, не проронив ни слова. Они свели уже несвежие новости к одному единственному вопросу: оставлять ли. От внушительного списка рисков, где самым неубедительным был прирост слабых, непригодных ни для чего кроме красоты перьев, а самым страшным – больная спина на остаток жизни (был шанс, что он значительно сократиться при оных условиях).        Ответ был дан не без колебаний. Конечно, его поддержали с охотой – в этом месте едва ли могло быть иначе. Во время купания у Уоррена возникло желание узнать, что сделал бы на его месте Курт. Увидел бы он в лишении подарок от судьбы? Решился бы отречься от того, что делало его особенным? Или может он берëг бы свои хвост и уши до конца? Уоррен знал, что хотел бы услышать; мысль, что Змей мог ответить по-другому, почему-то тревожила.        Маккой не оставлял удачного момента для подобных разговоров, чем сильно досаждал. Он зачем-то придумал необходимость вымыть весь лазарет: пока его персона следила за земным беспорядком, демон драил стены и потолки. Был какой-то особенный смысл вылизывать больничное крыло под ночь, но какой – Уоррен не уловил и не собирался улавливать. Его отвлекал вид перевернутого Курта, из-за чего казалось, будто на небе его койка и он сам, а не демон. Иногда на него капало, и легче ничуть не становилось. Уоррен около пары часов варился в собственном соку, начинённый острым раздражением и горьким волнением. В какой-то момент он даже подумал, что Змей смотается в церковь и оставит его настаиваться. Температура била сто двадцатиградусный рекорд, и таблетки помогали так себе – было б хорошо, если он не давился. В основном, чтобы сплюнуть, спину ему придерживал Зверь. Курт подавал стакан с водой.        И, когда время перевалило за девять, Хэнк наконец выдумал повод сбежать. Видите ли, он устал. Курт опустился на табуретку и тихо вздохнул, лицом умиротворённый и счастливый. Уж не титаном ли нужно было быть, чтоб не умаяться от кого-то лишнего с кем-то очень важным?        В темноте сложно было разглядеть полуулыбку, но в виду негласной договорённости Уоррен прилагал усилия. Было что-то в том, чтобы не включать свет и говорить без посторонних; что-то, что объединяло их, как владение одним языком и одними болячками; что-то сакральное. Вопросы снова повисли на языке. Надо ли было портить настроение и себе, и ему перед чем-то значимым?        — Ты ведь сможешь сам помолиться за меня?        Желтые глаза засверкали. И он просто не мог сожалеть об этом.        — Сейчас?        — Можно и завтра, когда от меня останутся хрустящие крылышки.        Лапы накрыли десницу. Он огладил ребро ладони большим пальцем. Уоррен был очарован тем, как синее чело становилось одного с ним уровня. Под веками бегали зрачки, будто демон читал. Молебен с непривычки, да ещë и не на английском порезал слух; нить прошения быстро потерялась, оставив его впитывать спокойный, негромкий говор. Это было как журчание воды, родниковой и прохладной. Ему не помешало б промочить горло.        "С таким высоким голосом ему бы петь," - подумал Ангел. Для типичного хорового мальчика Вагнеру не доставало только ухаживаний священника. Или какой-нибудь монашки. А может, его дурачок уже...? Он пообещал себе приберечь слишком любопытные для гетеросексуала спекуляции до лучших времен.        Меж тем Змей кончил, приоткрыл глаза. Блеск их поблек, но не угас. Синие пальцы слезли на штаны. Уоррен спохватился, почему тот мнëтся, и перестал пялится – прокашлявшись, уставился в потолок.        — Я хотел бы пр-рийти... Поддер-ржать. Если ты не пр-р-ротив. [НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ]        Хэнк вдалбливал указания к операции как мог. Могло ошибочно показаться, что он переживал больше, чем пациент. Хотя Уортингтон и выглядел безразличным к его присказкам, каждое слово он жадно проглатывал. Анальгезия не отключит его, потому он должен будет держать их в курсе, чувствуются ли крылья. В девять они должны были начать и попрощаться не раньше часа. Кроме прочих, присутствовать обещали Ксавьер и Оксфордская Тройка – он уже и позабыл их бледные морды. О Змее он внёс коррективу, Зверь не протестовал. Ещë немного и можно было ставить на вход билетëра. Урны для железной трухи застелены пакетами. Всë было готово, не считая их.        Ожидание душило: если у Хэнка вокруг шеи обернули жгут, затягивающийся с каждым перелистнутым анализом, досье или ещë какой ерундой, то Уоррена согнули в три погибели, запихнули в пакет и высушили феном без возможности предвидеть разморозку. У него было способа снять напряжение, не переломав себе пальцы или не откусывая языка, и потому он накручивался. А что, если он отказался? А если в дороге что-то случилось? Или по приезде он напал на провожатых? Раньше, когда с ним приключалось что-то похожее (например, чудом сломанная ключица) и для спасения собирался целый отряд хирургов, подобные мелочи его не занимали. Еле ползущие стрелки не могли ублажить взвинченные нервы, его бросало в дрожь, когда он думал, сколько придëтся так же лежать под руками. В минутах ещë ничего, а вот в секундах речь уже шла ло пятизначных числах.        Какую же сопливую развалюху встретит Магнито! Думать о такой херне в такой момент! Ни следа Апокалипсиса. Оставалось надеяться, что ведроголовому хватит такта – при его-то человеколюбии – высказать разочарование кому-то, кто не пресëк бы слухи прежде, чем они дойдут до него.        Без десяти девять он думал, лишиться чувств: дверь открылась. Курт принëс нитку о множестве бусин и кресте. "Это ведь хорошо? Это ведь не похоронная атрибутика?" - едва не вслух, вопрошал Уоррен. Хэнка едва слышно попросил пришедшего «не шуметь, когда всë начнëтся». Его улыбка несильно приободряла и, кажется, он это чувствовал.        За три минуты до пришли Дрочестер, Вукерберг и Дуолински. Вымыли халаты, надели руки и пожурили синих санитаров за нестерильное помещение. Обитатели промолчали, открыв для всех удивительное звучание «4'33». До конца добеситься они успели: Чарльз и Эрик все-таки пришли. Их приближение было хорошо слышно: они смеялись и обсуждали детей.        Смотря, как Змей сжался у стены, как Хэнк сорвался с кресла, как к нему подплыли врачи, Уоррен упустил из виду двух немолодых приятелей, которые едва ли походили на тех, от кого могла зависеть чья-то жизнь. Они как будто вернулись с весëлого пикника.        — Прошу прощения... Мы не рассчитывали припоздниться, — оправдался Ксавьер, пряча улыбку.        Зверь что-то шепнул им, и отошёл к Змею.        — Думаю, все всë уже знают? Все готовы? Прекрасно, — соглашаться начали уже после того, как он закончил опрос, — Приступим.        — Что тут у вас... — Леншерр подошел к изножию кровати, щурясь.        Он вытянул руки. Уоррена пронзил страх. Легкая вибрация отдавалась зловещей рябью в замурованных под сталью нервах, кончиках лопаток. Как будто мёртвое вдруг задышало. Нащупывание переломов было точечным, будто сквозь железную пленку его тыкали не менее дюжины рук, отчего металл кое-где смялся и стал тоньше. И там, где стало меньше неживого, Ангел почувствовал своë – обжигающее, липкое. Ему наверняка не стоило видеть, как кожа превращается в наждачку, заплывшую невесть какой желтоватой лимфой и вязким белым гноем. Он не спрашивал ни у себя, ни у Хэнка, что происходит с конечностями, когда к ним долго тесно прилегает что-то жëсткое и непроницаемое, а потом отрывается прочь.        — Есть слабость?        — Нет.        Бездушной второй коже пришлось нелегко, когда перья начали выкручиваться. Она вытягивалась за очинами. В ведрах послышался звон. Уоррен заметил, как докторишки вооружились пинцетами.        — А я думал что-то катастрофическое. Делов на час.        Кто-то недовольно вздохнул позади. Это мог быть и Чарльз – Уоррен в момент подумал о Хэнке такое, что стыдно было не только произнести, но и услышать.        Хлюпало. И шелестело, как фольгой. Приноровившись, он разглядел тонкие потоки серебристой пыли, исходящие по обе стороны от себя. Что-то похожее он видел, когда дядя открыл для него телескоп. Может быть, металлические щепки блекли на фоне звездной россыпи, но они хотя бы двигались. В путях изредка пробегали красноватые блëстки, размякшие ошметки родной плоти. Запах обходил его стороной. Чувство прекрасного оказалось сильнее отвращения. Уоррен наклонил голову: Курт тупил в пол, прижав ко лбу розарий и неслышно шепча. "Ну и дурак," - подумал он, возвращаясь к любованию.        — Не узнал без шлема, — между делом сказал мальчик.        Магнето усмехнулся:        — Я набил столько шишек, что он перестал налезать на голову. Но мои помыслы отныне чисты, как вода, да? Думаю, да. В кои-то веки я делаю что-то, не злоупотребляя силой.        Ангел вдруг прикинул, как можно было за месяцы не найти такую голову, если всë время был беззащитен. Кто мог поиметь Профессора Икс и его Церебро? Этот телепат явно должен был быть очень способным и не очень незнакомым, чтобы не вызвать подозрения. Расспросить о «деле» было бы неуместно в присутствии посторонних, но оставлять зацепку без внимания неразумно. Вдруг это то, о чем Уоррен думал?        — Должно быть, тебе кто-то помогает.        — Верно.        — И как называется команда? Люди-Эм? Всадники Магнитопокалипсиса?        — Геноши. Так называется моя команда.        "Что ж, бывало и хуже," - злорадно и громко подумалось Уоррену.        — Какой порог входа? Я для друга спрашиваю.        — Если твой друг умеет то, чего не могут люди, проблем не возникнет.        — Один мой... друг многое умеет.        — Да, я знаю. Она кладезь талантов.        Леншерр улыбался так, что внутренности передëрнуло. Больше подсказок ему было ни к чему. Уоррен, стиснув зубы, всë понял. Два месяца прошло с их последней встречи. Два месяца он кусал локти, гадая, где была ошибка. Его ошибка. "В какой момент я решил, что у меня получится что-то хорошее... С ней?" - задумался вдруг Уортингтон. В воспоминаниях без розовых очков было нечего искать: знакомство при краже, сомнительная половина отношений, Кэмерон-Гори-в-Аду-Ходж, ещë более сомнительная половина отношений, измена и два расставания – по ровну двум идиотам, решившим быть вместе. И несколько маленьких вещей, которые Бетси сделала для него (в их искренности он боялся сомневаться), не могли ничего исправить. Уоррен мог чувствовать, как открывались старые раны, но не их боль. Как будто глядя в стереоскоп, он наблюдал за тем, как черенке появлялись трещины.        Он был недостаточно глуп сейчас, чтоб не понять. Была ли она с ним хоть раз откровенна, не вываливая ушат отборного дерьма на него или на себя? «В тебе есть что-то неповторимое», «Ты правда нравишься мне», «Ты дорог мне», «Мне спокойнее, когда ты рядом».        «Я люблю тебя».        Все это говорила ни разу не она.        Уоррен искренне не понимал, как дни напролет ждал от неë крупицы нежности, как псина объедки, когда единственным ремитентом еë участия был поехавший братишка. Ему искренне казалось, что ссоры из-за девчонки, которая лишний раз спрашивала о какой-то чепухе на рауте, – подарок, способ сказать три очень важных слова. Это и был подарок, правда, не такой, чтобы радоваться; Элизабет всегда говорила (даже когда молчала) только два слова. «Ты мой».        Наверное, расчет был на то, что он, глядя на ростовщика, будет преданным товаром. Славно, что в алгебре она уступала ему: Уоррен тоже ревновал, тоже ни в ком не был уверен. Раскол был вопросом времени и обстоятельств. И как он проморгал самое мерзкое и подлое обстоятельство прямо перед носом? "Она использовала его тоже," - подумал Уортингтон. Удивительно, но в этот раз чужая печаль не подсластила собственную. Может, знай ангел, что Псайлок могла или хотя бы хотела вручить своë сердце кому-то, было бы легче?        Какая теперь разница?        Просто вторая любовь и первая любовница. Сокрушаться было не о чем, потому что, кажется, ничего особенного уже и не было.        Как доктора подхватили безобразные голые крылья, он не заметил. Как Профессор счáстливо распинался о наилучшем исходе из наилучших тоже. Как люди вообще могли быть поглощены такими мелочами? Уоррен был опустошëн, при том чувствовал себя непосильно тяжелым, как будто в вены ввели жидкий свинец. По черноте какое-то время танцевали зеленые и пурпурные балерины, таявшие и рождающиеся на глазах. Голова ответила на представление пронзительной мигренью. Боль медленно возвращалась.        Белые призраки со стертыми лицами уже давно вернулись в могилу извне. Прозрачно-голубые коллеги их проносились мимо, пытаясь сбить жар сырыми губками и безвкусными сиропами. Странно, что те больше не горчили. Может, опять уснул?        Никакие усилия не смогли выгнать из мыслей Не-Хэнка, и потому себя приходилось держать в узде.        Уоррен понял, что бодрствует, когда почти в три ночи его наконец отпустило. Темно, пусто, и в желудке не густо. Мир как будто перевернулся. Когда и кто его успел перевернуть? Серьёзно, почему он лежал теперь ничком? Это побочки частичной анестезии или он просто забывчивый? Наверное, дело в нëм и его голове, безлюдной и безмысленной.        Сильно покосившись, он увидел пятнистые клешни – бинты, которыми обвязали крылья, уже пропитались. Даже наслоенные они казались ему ненормально тощими. Каким же убогим он был на пороге новой жизни!        Ангел внезапно подумал, что Сиду Вишесу было так же погано утром двенадцатого октября. Ещë бы. Безголосый жалкий торчок, обреченный гробить всë и вся. Ему повезло уйти рано и не натворить чего-то значимого. А ещë он обнаружил, что никогда не тащился по Пистолсам. Он мог вспомнить рванные, оглушительные рифы, шестнадцать частей «Whiplash» в обратном порядке, но панк... Нет, это была совсем не его музыка. Оно и ясно – их насоветовала понятное дело кто.        "Нахуй Нэнси Спанжен. Нахуй Сида Вишеса. Нахуй вонючую Англию и все, кто там живëт," - решил Уоррен Уортингтон. Это просто неприятная глава, которая уже закончилась, и всë, что мог, из неë он уже вынес.

***

       Утро опять наступило поздно. Щурясь, он еле нашел часы. Сначала Уоррен не понял, почему солнца было так много: на невысохшему полу, на стенах, где метались тени от крон, между табуретом и тумбочкой лицом в книжке. Хвост лентой лежал на полу. Как его спина терпит подобное? Он жестом попросил подошедшего Хэнка придержать приветствия, и тот понимающе вручил ему умывающие принадлежности.        Курт не храпел, даже не шевелился. С жирной натяжкой он походил скорее на Белоснежку, чем на Аврору. Снились ли ему безликие пернатые чудища, скованные дюжиной венцов и колец, – властительные и праведные подневольные Господа? Может, он чаще видел черноту, нежели непонимаемую, быстро картинку? "И чем надо было заниматься ночью, чтобы так рубило?" - гадал он, присматриваясь. Наверное не Ангелу, который проворонил уборку ширм, было думать о таком. Да и книга вместо подушки оставляла мало простора воображению.        Он дернулся, когда за завтраком Уоррен звякнул вилкой – это случилось от непривычки трапезничать не на спине. Зрачки сжались, что сделало глаза похожими на пару золотых монет, хвост напряженно скрючился. Он вздрогнул будто его обдали ледяной водой. Грех было не пожалеть его-то вид, и потому улыбка быстро украсила сразу два лица. Они молчали. Им явно нравилось.        Пока четырьмя руками менялись повязки, Уортингтон не постеснялся поднять чтиво за корочку. Он был удивлен его выбором. А ещë тем, что аккуратные швы сочились экссудатом и рубцы щипало. Оглянуться через плечо было всë равно что подавать чай, перепутав сахарницу с солонкой. Всë же мальчик рискнул: зрелище могло быть и кислее. Среди багровых лоскутов мелькали кожаные полосы. Сверх того отсутствие пузырей или синюшных пятен тоже успех.        Уоррен рассчитывал, после его оставят в покое. Но мокрыми тряпками и холодящими мазями его натерли от плеч до поясницы и наказали лежать. "Как будто тут есть, чем ещë заняться," - подумал юноша, прежде чем вспомнить, что говорилось о его состоянии накануне. Если с костями и тремя четвертями всех конечностей было в порядке, в теории, он мог уже встать на ноги. Баранья искра о новых воротах не осталась незамеченной. Хэнк провел небольшую лекцию о предполагаемом ходе заживления крыльев (прогноз был больше позитивным), дал весьма выразительные указания к тому, чего делать в положении Уоррена точно не стóит, и, положив руку на плечо, вручил ключи и приёмник от тревожной кнопки Змею.        — Она работает как раньше? — с иронией полюбопытствовал Ангел.        — Да, — прозвучало слишком уверенно.        — И в чем смысл?        — Смысл в том, чтобы, нажимая на кнопку, говорить что не так или что принести.        Оправдываться он не посчитал необходимым, да и не то чтобы кто-то из мальчиков особенно хотел слушать о его делишках. Напоследок сказав, что искать его можно или в Церебро, или у себя, Зверь ушел.        Они переглянулись. Уоррен с деловым выражением лица вжал синий круг в ровень и, даже наклонившись поближе, деликатно заявил:        — Иисус не одобрит твои книжные... изыски.        С механическими помеха голос в лапе Курта ему вторил.        — Возможно.        — Как-то неправильно пренебрегать этим, нет?        — М-м... Возможно.        — Я всë понял. Ты просто помолился, получил желаемое, и отправил веру в резервы, да? Прагматичный подход, мне такое нравится.        — Иисус одобрил Бр-ревиар-рий. Мне не о чем волноваться.        Уоррен усмехнулся. Вагнер сел рядом.        — У Джека Лондона было что-то про пиратов.        — Я запомню. Спасибо.        Табуретка пустовала.        — Откроешь окно?        — Да, конечно.        — А меня к нему подведёшь?        — Нет конечно.        — Боишься, что прыгну?        — И это тоже.        Он тут же пожалел о том, что вспомнил давний случай с простудой. Отлучка дала ненужное время. Уоррен подумал. Решился. Однажды время для этого когда-нибудь да пришло бы.        — Почему ты не сказал, что она ушла?        Не кто-то другой, а именно он. Свидетель. Тот, кто понимал; тот, кто сочувствовал. Курт застыл. Голос его был негромким, немного хриплым. Локти или правда чесались, или были возможностью сцепить руки. Он мазал взглядом по низам, стараясь обойти лицо Ангела.        — Я думал, тебе станет хуже; особенно, если ты узнаешь об этом от меня. Ты без того спал плохо... Всë было так стр-ранно и быстр-ро... Мы не смогли выяснить, куда она ушла и вер-рнëтся ли.        Уоррен предположил для неë два варианта, и у версии без брата было больше аргументов.        — Она прятала Магнито, да?        — Я... не знаю.        Что-то такое ждать следовало. Не станет же он снова врать на совесть, чтоб верилось с закрытыми глазами. И не станет признавать, что бывшая причастна к тому, что его здесь маринуют дольше срока.        — Мне жаль, Уор-р-рен.        — Хер с ней, — Уортингтон уже не надеялся, что чувства его не одолеют. Хотя звучал он не слишком упаднически, — Её манят сомнительные личности, так было всегда. Ха, подобное притягивает подобное. Пусть лучше держится массового убийцу, чем шизанутого братишку или Кэмерона.        Ангел прикусил язык. Второе «или» подразумевалось.        — Ты пару р-раз, кажется, упоминал об этом человеке.        — Он хуже человека. Не хочу о нем говорить.        Курт смиренно кивнул. Ничто в нем не говорило о прихоти разузнать об этой болячке, совершенно ничто. Не успел мальчик дотянуться до «Острова Сокровищ», случилось неотвратимое:        — Тебе повезëт никогда его не знать. Сейчас он наверняка потягивает мартини во Флориде или в убогом родительском поместье. Забился в пыльный уголок и перемывает своим братьям и сестрам кости. Он всегда предпочитал дешёвое пойло; оно чем-то напоминает палëнку, знаешь. Это не важно. Он хорошо притворяется. Думаю, с мартини так же – как-то ублюдок при мне проглотил шот рыбьего жира и не поморщился.        — Зачем вы наливали...        — Не суть дела. Я не представляю, как можно так одержимо презирать одного человека и в то же время строить ему глазки. И ведь это он делал больше года! Это на голову выше самого профессионального лицемерия, что я видел! Это не может быть врожденным, он практически из белой голытьбы! — придя в раж, говорил он. Перед глазами была не комната, залитая светом, а вереница воспоминаний, когда-то бывших хорошими. Академия, побег, трущобы – всë смазалось, стало мутным, как лужа. Вся дружба была не более, чем подзатянувшейся игрой. Наступить бы в неë, чтобы рябь вытолкнула все несчастья. Все секреты, что их соединяли. Все переживания.        — А кто это...?        — Не перебивай меня! — рявкнул мальчишка. Он едва успел сболтнуть извинения, как Уоррен с жестким упоением продолжил, — Этот мерзавец дрочил на всë, что было у меня. Моë место в семье, мои вещи, мои привычки... Господи, как я не замечал раньше, что он копировал меня! Пытался быть мной! Знаешь, что он говорил про Псайлок? Он говорил, что она грязная, дутая дура! Уму не постижимо!        Это было явным преуменьшением, но ему не хотелось о ней злословить так, как это делал Кэмерон. Уоррен не помнил ни дня, когда бы тот не называл еë нищебродкой, будучи в положении всего на голову выше неë. Когда звезды сошлись, Элизабет, очевидно, переквалифицировалась из нищенок в шлюхи (а ведь опыт Кэмерона показал, что одно другому не мешает), и оттого после тяжелого, крайне неприятного дня найти его рядом с ней было «Везувием» Даля. Наверное, у наблюдателей были такие же осужденное и мнимо-горделивое лица.        — На самом деле дутой дурой была не она, — сильно потирая лоб, вздохнул Ангел.        В нем наконец-то перестала говорить бурлящая ненависть. Он понимал, что отдаëт злейшему врагу слишком много чести, но сорванная спустя столько времени цепь хлëстко ударяла в голову. Уж лучше выставить себя злопамятным идиотом перед Куртом. Уж лучше сделать и никогда больше не бередить это. И когда триаду оказалось не дополнить ничем существенно гадким, Уоррен снова почувствовал пустоту. В какой-то степени это был подарок свыше. Очень похоже на свободу.        — Пожалуй, однажды он всë же сделал что-то хорошее. Сам я бы ни за что не вышел на ринг.        — Что в этом хор-р-рошего?        — Теперь я далеко оттуда, — от нескончаемой тревоги, от холода, от болезненной незащищённости должен был сказать он, — Это хорошо. Это действительно круто.        Уоррен поздно сообразил, что ринг был не только концом бед. Мог ли он встретить Курта где-нибудь ещë? Где-нибудь в Академии, на званном вечере или вычурной псевдо благотворительной акции? Было проще сказать, как близко этот шанс был к нулю. И всë же они сошлись. С разных уголков земли, высот и обстоятельств сошлись в грязном подполье. "Просто чудо," - подумалось вдруг Ангелу. Один Ходж наверняка лопнул бы от такой большой благодарности.        — Хэнк, конечно, сказал, что вставать нельзя, но ведь это необязательно.        — Не смекну, о чем ты, — он прекрасно понимал, на каком языке говорил Змей.        Недруг не был бы так иносказателен, а деловой партнер перво-наперво заговорил бы о цене вопроса.        — Ты ведь не р-расхотел к окну?