Школа Осознания

— Сантьяго, — сказал ему мальчик, когда они вдвоём поднимались по дороге от берега, где стояла на причале лодка, — теперь я опять могу пойти с тобой в море. Мы уже заработали немного денег. Старик научил мальчика рыбачить, и мальчик его любил. — Нет, — сказал старик, — ты попал на счастливую лодку. Оставайся на ней. — А помнишь, один раз ты ходил в море целых восемьдесят семь дней и ничего не поймал, а потом мы три недели кряду каждый день привозили по большой рыбе? — Помню, — сказал старик. — Я знаю, ты ушёл от меня не потому, что не верил. — Меня заставил отец, а я ещё мальчик и должен слушаться. — Знаю, — сказал старик. — Как же иначе. — Он-то не очень верит. — Да, — сказал старик. — А вот мы верим. Правда? — Конечно. Эрнест Хемингуэй «Старик и море»

— Рауки, а что с дверью в Бездну? — спросил Поль, не отрывая глаз от восходящего солнца. — Она вот-вот распахнётся. Поль сжал ладонь друга. — Тогда держи меня крепче. Был Лорим — мастер осознания, а почти на другом конце страны жил тринадцатилетний мальчик Поль. Он считал Лорима своим учителем, но тот об этом даже не догадывался — собственно, вообще не знал о его существовании. Лорим стал мастером задолго до рождения Поля, написал трактаты о техниках осознания — они пользовались заслуженным уважением среди практиков по всему миру. Со всех сторон света приезжали к нему ребята и просили взять их в ученики. Лорим принимал всех. И когда в доме на окраине города стало тесно, вместе с учениками построил школу, а рядом посадил рощу акаций. Каждый ученик растил своё дерево, и акаций вокруг школы становилось всё больше и больше. Учеников приходило много, но Лорим никак не мог найти среди них того единственного, в котором нуждался. Лорим женился. Жена родила ему двух сыновей, но они не пошли по стопам Лорима, не стали его учениками: их не интересовала практика развития осознания. Лорим почти утратил надежду найти нужного ученика, а позже и вовсе закрыл школу. Поль родился и жил в дружной семье. Две старшие сестры и добрая матушка заботились о нём. Отец всегда мечтал о сыне, чтобы передать своё дело: он переплетал книги и заслуженно считался одним из лучших переплётчиков в стране. С малых лет он обучал Поля своему ремеслу. Будучи образованным человеком, наставлял его: «Ты должен не только переплетать книги, но и читать их, чтобы говорить с людьми на одном языке. Подрастёшь и пойдёшь учиться в лучший университет страны». Поль любил книги. Не потому, что так говорил отец, а потому, что сам чувствовал к ним неподдельный интерес: в них открывались неведомые ранее горизонты. Он старался прочесть все рукописи, что приносили клиенты, уходил в них с головой. Отец поощрял такой интерес и, бывало, даже придерживал заказ, чтобы Поль успел прочесть хорошую книгу до конца. Отец верил, что это принесёт свои плоды, и оказался прав. В школе искусств у Поля открылись два таланта — художника и поэта. Когда Поль читал книги, перед внутренним взором оживали герои, представали пейзажи и разворачивались события. Иногда картинки становились настолько яркими, детальными и чёткими, что буквально просились на бумагу. Тогда он брал обрезки плотного светло-серого картона, что оставались от листов, идущих на обложки, и рисовал на них. Однажды Поль использовал одну из таких картонок с рисунком как закладку и забыл её в книге, что вернули клиенту. На следующий день в мастерскую пришёл знаменитый автор и спросил: «Чей это рисунок?» «Мой», — ответил Поль, испугавшись, что сейчас его будут ругать, потому что отец просил не трогать эту книгу: ценная, она предназначалась в подарок и ни в коем случае не должна была выглядеть читаной, но автор не рассердился, а, наоборот, обрадовался. Подошёл, взял Поля за плечи и спросил, сможет ли он нарисовать ещё иллюстраций. Назвал сцены из книги. «Конечно», — обрадовался Поль: опасность наказания миновала. Автор восхитился выполненными рисунками и даже заплатил за них. К тринадцати годам слава Поля как иллюстратора настолько выросла, что он перестал справляться с потоком заказов. Многие известные писатели хотели, чтобы иллюстрации к их книгам сделал именно Поль. Его рисунки ценили не только за художественное мастерство — в них отражались суть и понимание книги. Авторы часто говорили, что именно так всё себе и представляли. Отец был счастлив: его надежды и чаяния оправдывались. Он очень гордился сыном: в столь юном возрасте получить такое признание! Другой талант редко становился достоянием публики, он жил внутри, в сокровенных глубинах. Именно из них, в соприкосновении с миром, рождались стихи. Поль записывал их в специально сделанную для этого книгу с чистыми листами. Возможно, жизнь Поля так бы и шла дальше, но однажды пришёл человек и попросил сделать новый переплёт для довольно старой и потрёпанной из-за частого чтения книги. Когда Поль принимал заказ, клиент сказал: «Эта книга изменила мою жизнь, она дорога мне, обращайся с ней как можно бережнее. Слышал, что ты делаешь хорошие иллюстрации, мне нужна только одна. Изобрази на ней ученика и учителя, вставь в начало книги. Можешь не спешить, я на целый месяц уезжаю в горный монастырь, а затем вернусь. У тебя ясная душа, Поль, я вижу и верю, что тебе удастся сделать подходящий рисунок». «Да, господин», — произнёс Поль и поклонился, прижав книгу к груди. Мужчина ушёл. Поль сел за стол. Положил перед собой книгу в мягкой, истёршейся, а по краям порвавшейся кожаной обложке, открыл. «Лорим» — стояло вверху имя автора, а посередине название: «Беседы с мастером осознания». Поль не знал, кто такой Лорим, и, перевернув страницу, прочёл: «Вот учитель, вот ученик, между ними дорога. Когда ученик осознаёт учителя, он становится на его путь, чтобы следовать ему, и только любовь даст силы дойти до конца, обретая себя…» Поль читал книгу весь вечер и всю ночь. Он ничего не воспринимал вокруг, не слышал, как матушка позвала ужинать, не видел, как подошёл отец и, посмотрев на него, поставил на стол лампу, потому что стемнело. Когда с рассветом он перевернул последний лист, в нём со всей ясностью проявилось чувство, что крепло от страницы к странице. Поль посмотрел в окно. Восходящее солнце осветило лицо, проникло в глаза. Он закрыл их, а солнце осталось. Золотым пятном на тёмном фоне с плавающими искорками. Таким же светом сияла в нём прочтённая книга, а возникшее чувство говорило, что он нужен Лориму. «Почему так, — думал Поль, — почему это случилось именно со мной? А может, я сам себя обманываю и совсем не нужен учителю?» Да, внутри он уже называл его учителем, потому что так чувствовало чистое сердце, а Поль всегда ему верил: сердцу незачем лгать. «Как мне быть?» — спрашивал Поль у сердца, что так безудержно рвалось к учителю. «Вот учитель, вот ученик, между ними дорога. Когда ученик осознаёт учителя, он становится на его путь», — звучали слова, что были ответом. Поль встал из-за стола, глянул прямо на поднявшееся солнце. От нестерпимого света из глаз побежали слёзы, но Поль продолжал смотреть, а мир лучился миллионами радужных стрел. «Я иду», — прошептал Поль и сделал шаг навстречу запредельному сиянию, что разгоралось впереди. А в душе рождались строки о том, чему ещё только предстояло исполниться: «Моё сердце в ладонях твоих, Ты его раздели на двоих. В моём сердце сиянье любви, Ты меня от себя не гони. Я приду, и утихнет вся боль, Мы пойдём по дороге с тобой. Я сыграю забытую роль, Ты познаешь: мы крови одной». Этим утром Поль не стал ждать, когда проснутся родители, взял мольберт с красками и пошёл в школу искусств. Высокие двери красивого старинного здания оказались закрыты. Погружённый в себя, он сел на лавочку в скверике перед школой. Минут через пять дверь приоткрылась, из неё выглянул сгорбленный сторож Сорон. Был он настолько стар, что никто не помнил его молодым. Старик глянул на мальчика и поманил скрюченным пальцем. Что-то дрогнуло в душе Поля. Мальчишки в школе боялись Сорона, хотя иногда подстраивали ему всякие каверзы. Поль не был исключением — он тоже побаивался сторожа, слишком тот был стар и непонятен. Но не сидеть же, когда тебя зовут. Поль поднялся и нехотя двинулся ко входу. Сорон отодвинулся в сторону, пропуская Поля, и тот вошёл. Дверь за спиной захлопнулась, гулко лязгнул засов. Поль оказался в привычном полумраке. Знакомые запахи масляных красок, дерева и пыльных холстов, что рулонами лежали под лестницей, окружили его. Там же, под лестницей, находилась приоткрытая дверца в небольшую комнатку сторожа. К ней и подтолкнул Сорон замершего мальчишку. Поль вошёл. Он был здесь впервые. Вдоль стены стояла узкая тахта, заправленная шерстяным одеялом. Рядом с ней низкий столик. На нём плетёная корзинка с булочками, чайник и две большие кружки с горячим напитком. Аромат чая и свежей выпечки достиг носа Поля, и он сразу вспомнил, что не завтракал. Сорон кивнул на тахту. Поль опустил на пол мольберт и сел, посмотрел в окно. Из него прекрасно просматривалась аллея с лавочками. — Рано ты, Поль, сегодня, наверное, не завтракал, — сказал Сорон, садясь рядом. — Да, не завтракал, читал всю ночь. — Я так и подумал. Я стар, но глаза у меня острые, особенно если вдаль смотрю. Гляжу, сидит Поль, глаза красные, то ли опять всю ночь читал, то ли плакал… — Нет, не плакал, то есть плакал, — смутился мальчик, — но немножко, от солнца. Сорон взял кружку, а другую вместе с корзинкой подвинул к Полю. — Так вот, — продолжил Сорон, — дай, думаю, напою мальца чаем с булочками, а булочки свежие, мне их Зойка утром заносит, как на рынок торговать идёт, может, повеселеет мальчишка, да и мне радостней станет, а то сижу один… Поль с благодарностью взял ещё тёплую сдобу и попробовал чай. Тот оказался крепким и сладким. — Спасибо! А то ещё целый день заниматься. — На здоровье. Что же ты читал, Поль? Тот положил булочку, поставил кружку на столик. Нельзя было есть и говорить об этом. Сорон следил за его действиями. — Лорима, — вымолвил Поль, и голос дрогнул, потому что впервые он произнёс имя учителя вслух, — «Беседы с мастером осознания». — Вот как, — произнёс Сорон и накрыл руку Поля. Ладонь старика была жёсткая, шершавая и тёплая. От этого тепла, а может от чая, Поля охватил какой-то странный покой, словно всё расслабилось внутри после долгого напряжения. — Задел он твою душу… сильно… Ты пей-то чай, а то стынет. Он пил, а что-то творилось в душе, и очень хотелось плакать. Поль моргал, прятал набухающие влагой серые глаза, подносил кружку к искусанным за ночь губам и отпивал по глоточку. Чай кончился. Поль глянул на часы с маятником, что мерно тикали на стене. До занятий оставалось больше часа. От тепла и еды потянуло в сон. Сторож поймал его затуманившийся взор. — Ты давай, приляг, не стесняйся, а я одну историю расскажу. Полю очень хотелось прилечь. Он снял сандалии, с ногами залез на тахту и вытянулся вдоль стеночки — какое наслаждение после стольких часов напряжённого сидения в одной позе. Глаза закрылись. Сорон повёл рассказ, а Поль его увидел, как во сне. Однажды ученик попросил учителя показать счастье. Учитель подвёл его к зеркалу. — Кого ты видишь? — спросил он. — Себя, — ответил ученик. — Когда увидишь меня, познаешь половину моего счастья. — Почему только половину, учитель? — Потому что полностью я познаю счастье, когда, глядя в зеркало, увижу тебя… Поль видел себя. Он склонился над листом бумаги и рисовал иллюстрацию к книге Лорима. Во сне он знал, какой ей надлежит быть. Она состояла из двух частей. Первая часть — в начале книги, а вторая — в конце. Поль запомнил изображения, чтобы, когда пробудится, перенести их на бумагу. Мальчик вздрогнул и проснулся от длинного трезвона. «Так же звонят только на большую перемену в обед», — подумал он и глянул на часы. Так и есть, двенадцать часов. «Что же Сорон меня не разбудил, — расстроился он, — как я теперь в класс пойду?» Он глянул на стол. Там лежала записка. Поль взял её и, с трудом разбирая почерк старика, прочёл: «Я тебя отпросил. Отдыхай. Можешь доесть булочки». Поль достал чистый лист бумаги, карандаш и быстрыми штрихами набросал две иллюстрации, вновь лёг на тахту, повернулся лицом к стене и, подтянув колени, прошептал: «Я сделаю тебя счастливым, учитель». Поль проснулся в три часа дня. За окном галдели мальчишки. Он выглянул, стараясь остаться незамеченным. Перед школой учителя выстраивали классы, чтобы куда-то идти. «Точно, — вспомнил Поль, — сегодня нас должны были отвести на конюшни рисовать лошадей». Ему захотелось пойти с ребятами, но что-то внутри отгородило его от них и не пускало. Чтобы не терять времени даром, Поль доел булочки, запивая кипячёной водой из чайника. Гомон за окном стих. Поль выглянул. Кроме двух первоклассников, что играли на лавке в шашки, никого видно не было. Он поправил на тахте сбившееся одеяло, сполоснул кружку, достал из мольберта карандаш и вывел на обратной стороне записки: «Спасибо!» Вернул её на стол и тихонько вышел под лестницу. Он уже собрался выскочить на улицу, но тут в холле раздался звук знакомой окарины. Поль замер. Отражаясь эхом, разлилась тихая, печальная мелодия. Поль вернулся к лестнице. Санька сидел на третьей ступеньке, упираясь локтями в колени. Он не видел Поля, его глаза были закрыты. Он ушёл в музыку, в дыхание. Вместе с протяжными звуками, что лились из окарины, он наполнял грустью весь мир. Обычно весёлое лицо с озорными ямочками на щеках и чуть оттопыренными ушами было печальным, но в то же время сияло невыразимым одухотворением. Именно это свойство друга так тянуло к нему сердце Поля. Мальчик опустился на ступеньку рядом с ним. Санька вздрогнул и открыл глаза. Увидел Поля — радостная улыбка озарила лицо. — Привет! — Привет! Почему ты не пошёл со всеми? — спросил Поль. — Потому что не хотел идти без тебя. — Санька нахмурил брови. — Тебя весь день не было и вчера… — Улыбка пропала. — Я сказал, что натёр ноги новыми ботинками. Новенькие тёмно-коричневые лакированные лёгкие ботинки, как провинившиеся, стояли на нижней ступеньке. Босые стопы выглядывали из светло-серых льняных брюк. Сзади, чуть выше пяток, виднелись налитые кровью мозоли. — Носки надевать надо. — И так жарко. Будут знать, как заставлять. — Это уже в адрес мамы и тётушки, с которыми жил Санька. — Сандалии вовсе не такие истрёпанные, как они говорят. Поль вспомнил измочаленные за первый летний месяц Санькины сандалеты. В чём-то мама и тётя были правы, но уж точно не в том, чтобы заставлять Сашу ходить в ботинках, пусть даже летних. — Куда же ты мотался, что так пятки натёр? Санька повернул голову и обвиняющим взглядом зелёных глаз посмотрел на Поля. — К тебе — искал, думал, случилось что. — Я не подумал, — опустив глаза, сказал Поль. — Сильно болят? — Нет, ерунда. Повисла тишина. Она возникла между ними и с каждой секундой становилась всё холоднее и холоднее. Санька передёрнул плечами и тяжело поднялся. — Пойду. — Наклонился за ботинками, выпрямился, затолкал в карман окарину, которую сделал и подарил ему на день рождения Поль; шагнул с лестницы. — Саня… прости! — Поль подхватился с лестницы и оказался рядом с Сашей. — Пойдём в наше место, я тебе всё расскажу. Он тронул друга за оттопыренный локоть. — Ладно, пойдём, — сумрачно сказал Санька, но внутри был счастлив, что с Полем всё хорошо и он рядом. — Сыграй ещё, — попросил Поль, когда они вышли из школы. Санька так и шёл босиком, и Поль забрал у него ботинки. Он с удовольствием извлёк из кармана глиняную окарину. Повертел в руках, погладил, как живую. Вдохнул и поднёс к губам. Вновь полилась печальная мелодия, а Поль тихо запел песню известного менестреля по имени Тэм. Ты не плачь обо мне, мой верный оруженосец. Без того на земле плачет золотом листьев осень. Кровь с травы смоет дождь, что осенний ветер приносит. Мне пора уходить — в этой битве устал я очень… Они были давно знакомы. Целых шесть лет — половину жизни. Слышишь, мальчик, не плачь обо мне, ты же будущий воин. Я оставлю тебе свой клинок — он приносит удачу. И не смей отрицать, моего ты оружья достоин. Это капли дождя на лице, а я вовсе не плачу. Они всё знали друг о друге, до мельчайших подробностей, и тонко чувствовали настроение. Я судьбу свою встретил в седле, посреди поля битвы. Что ещё мне желать, я не умер в тепле и покое. Брось молиться, ты знаешь, помочь мне бессильны молитвы. Смерть меня уже держит своею холодной рукою. Настоящие друзья — не разлей вода. Погребальным костром мне послужат алые листья. Только ты да мой конь в мир иной меня провожают. Почему опустил ты глаза, неужели боишься?! Слышишь, мальчик, меня, пусть душа твоя страха не знает. Идут два мальчишки, и сразу, по едва заметным движениям, видно, что идут вместе. Один начинает, другой продолжает, а за ним вновь подхватывает первый. И в слабеющих пальцах клинок — преклони же колено. Луч последний на лезвии слабым сияньем искрится. Так прими же мой меч, вместе с ним — моё благословенье. Слышишь, мальчик, меня, ты теперь не ребёнок, ты рыцарь. Песня кончилась. — Почему ты не пришёл? — спросил Саша. Они договорились встретиться в их тайном месте у ручья вчера вечером, чтобы затем идти в обсерваторию смотреть на звёзды. Они ждали этого дня почти целый месяц — мечтали, представляли, как это будет. Скольких трудов стоило добиться разрешения не только у астронома, но и у родителей, особенно Саше с его строгими мамой и тётей. Поль переплёл астроному все рукописи, потратив много вечеров. А мог бы провести их на речке или играя на улице с ребятами. Он сидел над бумагами, а за окном слышались смех и крики. Хорошо, что Санька всегда был рядом. По маленьким рисункам Поль составил на трёхметровом полотне карту звёздного неба. Правда, эта работа была в радость. Поль рисовал, а Санька сидел рядом и в который раз читал интересные и жуткие истории о приключениях мальчишек в Мире Спокойствия. Бывало, они начинали придумывать истории о звёздах и созвездиях, о тамошней жизни — так сильно они ждали дня, когда увидят их в телескоп. День настал, а Поль не пришёл. Санька подождал до темноты, пока их любимые звёзды не появились над головой. Он не мог уйти, не мог пойти к Полю. Вдруг он уйдёт, а Поль появится, посмотрит — а его нет, и что тогда делать? Они бы, конечно, вряд ли разминулись, но кто знает? И пойти один он тоже не мог, ведь почти всю работу для астронома сделал Поль, а он только был рядом. Нет, без Поля он определённо не мог пойти, даже если бы астроном его пустил: какая радость смотреть на звёзды, что сразу станут такими далёкими и холодными, одному? Когда совсем стемнело и Саша сердцем ощутил, что Поль не придёт, он заплакал. Он давно так не плакал и даже удивился, как много боли оказалось в душе, сам до конца не понимая, отчего так горько. Выплакавшись, но всё ещё всхлипывая, умылся в прохладном ручье и побрёл домой. Тогда он ещё не боялся и ни о чём не думал. Испугался он только утром, когда Поль не появился в классе. Его место рядом с Санькой осталось пустым. Он чувствовал эту пустоту всем сердцем, она была в нём. Он еле дождался большой перемены, чтобы сначала сбегать к Полю домой — на стук никто не отозвался, — затем в их место, чтобы проверить тайник для переписки — тот был пуст, — слетать на всякий случай к астроному и убедиться, что Поль не появлялся и там, затем вновь в школу, чтобы сидеть и маяться от неизвестности. На предпоследнем уроке в нём словно всё перегорело, он уже ничего не хотел, ничего… — Я читал, — ответил Поль, но Санька не понял: разве это причина? — Я читал книгу своего Учителя. Саша остановился, услышав, как он произнёс «Учителя», опустил голову, потемнел, повернулся к Полю. — Ты бросил меня ради него, — тихо, с болью в голосе произнёс он. — Я тебя не бросал, я просто забыл, — повинился Поль, сделав только хуже. Саша зажмурился, потому что мир уходил из-под ног; закусил губу, чтобы не заплакать. «Неужели я настолько ничего не значу? Я его друг, его верный оруженосец». Поль взял Саньку за плечи, а тому хотелось провалиться сквозь землю. — Саша, он свет, который затмевает всё. — Зачем нужен свет, который не оставляет ничего, кроме себя? — прошептал он с перехваченным от эмоций горлом. — Чтобы любить его, — ответил Поль и вытер слёзы, которые всё-таки побежали из Санькиных глаз.